Искусство требует...

      — Да, привет. Да, я. Н-нет, я не… Да… Да, привет, Фарлан…       Леви ходит по небольшой кухне, и без того знает, что в ней всего три широких шага. Не отнимает трубки от уха, хотя можно поставить на громкую связь. Это слишком… Слишком личное для того, чтобы этому голосу звучать на всю кухню.       — А, Эрвин звонил тебе? Да, есть такая потребность. Ты не… Нет, конечно, я буду рад. Да, конечно. Я пока не знаю, кто вообще бы в принципе был готов бы нам помочь… Хорошо. Я скину тебе адрес и время. Если что… Да, да, Изабель, да, ну, вот так вот получилось. Да, это настоящее звание, не игрушечное.       Когда Леви кладет трубку и глубоко выдыхает, то за несколько секунд набирает сообщение и отправляет его в мессенджер. Адрес и время. Это — для Фарлана и Изабель.       «Ты молодец» — это для Эрвина, пусть ему и немного ревностно, что он придумал такую аферу. Откуда, интересно, он вообще это узнал…       «Спасибо. Я приеду в понедельник к тебе»       «Странное время»       «Я потом все объясню…»       Троеточие. Редкий гость в сообщениях Эрвина. Хотя известно — он в городе. Может еще встретятся на спектаклях или на репетиции? Кто его знает. Кот, который гуляет сам по себе. Удивительный, конечно…       Но Эрвин не приезжает. Ни в понедельник. Ни в среду. Ни в пятницу.       Мина Каролина, сталкиваясь с Леви в столовой, ворчит, что у Эрвина куча неподписанных бумаг, право подписи которых предоставлено только ему.       Зато приезжают они.       Гости из прошлого. Гости из будущего.       Леви старается улыбаться им. Переживает. Одет в лучшую рубашку. Слишком много всего было между ними, чтобы так просто прятать эту связь. Чтобы так просто от нее отрекаться.       Фарлан слушает счет Ханджи, которая старается не перебивать его комментариями. Она уже смирилась с тем, что часть партии будет доучивать отдельно в зале, потому что невозможно следить за картинками и следить за тем, чтобы хоть что-то запоминать из материала самой. Леви вглядывается в сцену. У них есть наметки, схемы, движения. Пока не отработанные. Новособранная труппа сбивается и это нормально, но все же Леви нервничает. Больное какое-то желание оказаться дома под одеялом и никогда не встречаться ни с Фарланом, столь же смело смотрящим на сцену, ни с Изабель. И ее взгляд направлен совсем не на сцену.       — У тебя прекрасная коллега, но она считает с косяками в ритме. — Делает заключение Фарлан спустя час. — Про постановку ничего не могу сказать, она, конечно, прекрасна… Наверно… — Мужчина поднимает бровь и поворачивается к Аккерману. У того ступни вросли в деревянный пол малого зала. Голос Ханджи с ее комментариями разлетается откуда-то издалека. Так ты представлял себе встречу друзей детства?       — Я записал, что мне нужно. По сценам.       — Ты обсудил с Эрвином детали? Деньги, время..?       — И без тебя помню, не переживай. — Чуть огрызается Фарлан. Натянутая улыбка все же… Это все же натянутая улыбка, не больше. Он не забыл.       Она тоже помнит, подходя к ним ближе. Голос все такой же хрупкий, тонкий. Отрастили зубы старые друзья. Отрастили звуки под кожей. Фарлан — талант. Они учились когда-то параллельно, но никогда не вместе. А Изабель…       Все такая же рыжая. Чуть старше. Намного старше. Теперь совсем другая и все та же — так видно через годы, что происходит с человеком.       — Ты не изменился совсем. — Говорит она голосом настолько ровным, насколько это возможно. Как удивительно все изменяется. У нее кольцо на пальце — золотое, с маленьким бриллиантиком. Как и у него — такое же золотое, толстое, без камня.              Но верно ли говорят, когда говорят, что первая любовь никогда не исчезает?       «Эрвин, сука…»       — Просто прошло всего-то… Сколько там, десять лет?       — Так, все, я тебе отпишу, когда будет готов план. Там… обсудим. — Фарлан пылает. Из него сквозит столько неприкрытого неравнодушия, что Леви самому становится очень неловко. Фарлан держит студию звукозаписи. А Изабель…       Мда, было время.       И эта история очень напоминает Леви историю Мари и Эрвина, но только здесь он сам во многом виноват.       — Спасибо. Я не думал, что вы откликнитесь.       Изабель молча кивает, не сводя с него глаз. У нее волшебный голос и характер еще более живой, чем характер Ханджи Зое, но сейчас — застывший, словно желе в холодильнике… Интересно, Эрвин глядя на фотографии Мари тоже так себя чувствует?       Это была его первая любовь. Его первая женщина. Но он предпочел все же себя, уехав из училища в родном городе в чужую страну. А потом еще одну… И еще… Еще одну женщину… И еще. И больше не смел о ней вспоминать. А Фарлан… Друг детства, внезапно оказавшийся рядом. Да, Леви не был паинькой. Но между кем-то и собой выбрал себя и в этом выборе никогда не сомневался.       А теперь, когда все так повернулось, стоило ли ему извиняться или говорить что-то?       Спустя десять-то лет? Или даже больше? Он уже не помнил.       В то время, когда он был где-то там, далеко, Изабель поступила на вокальное отделение училища при театре. Выучилась. Стала солисткой. Потом ушла куда-то в бизнес и больше в голове Леви и его памяти никогда не появлялась. Временем все замялось, потерялось.       Они перекинулись еще парой фраз и до того момента, пока они не покинули малый зал, у Аккермана не было сил. Сделав глоток воды — словно вернулся обратно. Ханджи сидела у края сцены, обогнув оркестровую яму. Оклик — она перестает разговаривать с кем-то из труппы, недовольно отводящим от нее взгляд, когда она спускается и просто бежит к Леви, цепляясь за сиденья.       — Все молодцы. Я рад, что даже почти не запнулись! — Это наиболее короткая из его рецензий, которую он в состоянии сейчас дать. Ханджи дергает его за рукав и шепчет: «У нас дедовщина».       — Что? — он оборачивается, шепотом замораживая ее мозг. Она ежится:       — Я-то что, блин.       Опять воспитательная работа…       — Все, на сцену! — уже явно сменив тон, он гаркает так, что слышно даже глубоко за задником. — Останься здесь. Я сам.       И Ханджи только недовольно поднимает брови.       — Там мои…       — Я знаю. Но меня они ненавидеть вправе. А тебя — нет.       На сцене вся труппа. Почти сорок человек. Леви обводит их глазами, чертит между ними незримые линии. Жмутся новенькие. Жмется команда Ханджи. Пятнадцать вместе с ней. Против почти двадцати пяти. Все равно не хватает. Но заменить всегда есть шанс. Ровно как и исключить. И десять минут Аккерман посвящает тому, чтобы напомнить старой труппе о том, что условия конкурса глубоко специфичны, а он — наглый самодур.       По крайней мере именно так это слышит Петра Рал, недовольно глядя на Нифу. Недовольно глядя на Аккерман-младшую. Как смотрит на Кирштейна Оруо. Как буравит взглядом Йегера Эрд Джин.       Но Леви отлично знает, что зависть — самая поганая из всех эмоций, безнадежно кипящих в этом чертовом творческом котле.       — Эй, ты же Йегер.       — Да. — Коротко отвечает Эрен в раздевалке при душевых. Кирштейн смотрит на него исподлобья. Не слишком к нему близок, но покуда они в такой странной ситуации, то не может игнорировать этот факт. Факт, что они так или иначе совсем не шапочно знакомы. Не пили пива вместе, конечно, однако и не просто здороваются в коридоре.       Его спрашивает кто-то случайный из труппы. И Эрен опустил глаза. Ему тоже неловко здесь.       — И как это ты пробился в труппу? Никак помогли?       — Думаешь, на Аккермана чужие чары бы подействовали? — Отвечает за Эрена Эрд и его ответ поддерживает негромкий хохот, эхом раздающийся от высоких стен, небесного потолка, утопающего где-то наверху.       — Ой, ну вон этих же он взял… Там явно эта баба постаралась.       — Не баба, а госпожа Зое. — Ледяным голосом отвечает Абель с другого края раздевалки.       — У вас явно есть что-то общее. Она только очкастых берет что ли?       Абель молчит. В отличие от Эрена, он здесь совсем-совсем чужой. И ждать от этой перепалки чего-то хорошего ему не стоит.       — А у вас что, в пуанты насыпают стекло? Или как там это у вас?.. — И он даже вроде бы не язвит, но в раздевалке становится тихо.       — Не насыпают уже давно. — С другого края раздевалки — Жан произносит медленно, спокойно. Вроде бы как пытаясь синхронизировать атмосферу с собственным внутренним состоянием. — Это устаревшая информация.       — А вы что, трансы что ли? Скачете на каблуках как бабы.       — Мы на них в основном лежим и катаемся по полу.       Жан доволен, но улыбки не допускает. Среди всех Абель — чужой, еще чужее, чем они с Эреном. Но хотя бы перестали докапываться до Йегера. Абель старше, сильнее. Откровенно мускулистее и ближе по фигуре к Майку Захариусу или директору, чем к тем же Эрду или Флагону. И пусть пока они танцуют без стрипов, не желая повредить партнеров в дуэтной части, все же если он еще и на эти каблуки встанут, как хочет того Аккерман…       В другой раздевалке дела чуть более сладковатые, но змеиные флюиды все же витают.       — А ты что, родственница господина Аккермана?       — Нет, однофамильцы.       Имир настораживается. Играть в наседку ей не хочется, но для нее Микаса как бы не чужая, пусть и младше сильно в сравнении с остальными. У нее есть своя подопечная, которая в последние дни отбилась от рук. Где она пропадает ночами — неясно. Но когда она три дня назад пришла в чужих трусах, Имир не вытерпела. Переехала обратно в свою комнату, в которой кроме нее еще одна со стажировки. Та смотрит на нее скорее с удивлением, чем с укором, но Имир не намерена больше нянчиться с Кристой.       То, что она употребляет — не пугало.       А вот то, что она ее не любит — ранит слишком глубоко.       — А не похоже. Чернявенькие оба, не очень высокие… — Фырчит Рал, искоса поглядывая на фигуру переодевающейся Микасы. Обычно она благоразумная, но если на первых репетициях не было даже возможности приглядеться к новеньким, то сейчас она… нервничает.       — Если они родственники — тебе должно быть легче — ебаться точно не будут. — Не выдерживает Имир. В таком состоянии она заводится в полоборота и этого достаточно, чтобы с другого конца раздевалки возвышаться над ней. Как физически, так и морально. Но Петру не остановить таким простым жестом.       — Даже если они не родственники, то вряд ли бы он на нее покусился. — Чужой елейный голос разливается по раздевалке хлеще геля для душа с запахом ванили. — Слишком уж топорная.       — Топорная-не топорная, но ты бы вряд ли оказалась на ее месте.       — Конечно нет. Меня не нужно повышать разово. Я здесь и так надолго… — Продолжается шепот с разных краев раздевалки. Петра натягивает вязаный белый свитерок. Микаса молча натягивает черные джинсы.       — О, фирмА, гляньте. Откуда деньги, заюш? — поворачивается к ней Рал. Пока Имир пытается сообразить что ответить, потому что Микаса идет просто пятнами ржи по белой коже, то отвечает Нифа.       — О, кстати, прикольные джинсики, тоже такие хочу. Где купила? — Она стремительно подходит к Микасе и рассматривает ее пристально сверху вниз, ровным счетом поворачиваясь задом к Петре Рал ровно перед ее носом.       — Ты свою блядскую жопу-то убери. — Огрызается Рал. И Имир наглая розововолосая девка доставляет удовольствие. Она выглядит какой-то точеной заучкой, однако в своей форменности и четкости даст фору каждой из труппы если не в танцах, то в чем-то другом.       — У тебя-то понятно откуда бабки.       — Да? Неужели взломала мой счет? — Микаса едва может спрятаться за спиной Нифы, которая ростиком-то едва выше самой Рал, но может выдохнуть, пока на себя берет огонь воспитанница Ханджи.       — Понятно откуда, господи, разумеется, с блядок, откуда бы…