Искусство требует...

      — Бернер?       — Что-то происходит. — бурчит он таинственно. Между ними — десять лет разницы, десять лет бесконечного терпения и десять лет — пробел в целую эпоху. Но все же он приспускает наушники, когда Леви входит в его маленькую каморку в подвале. Коротким жестом показывает Леви закрыть дверь на защелку.       Моблит — самый неболтливый персонаж, который к тому же пережил бурю увольнений, когда все посыпалось после смерти Шаддиса. И остался. И извлек из этого выгоду. Леви знает, что параллельно он учится то ли на радиотехническом, то ли на факультете теоретической физики — дебри такие, что для него совсем не о человеческой природе. Сложно, значки-крючки, хотя математику Аккерман, к своему и общественному удивлению, любит. Математику на стыке с экономикой.       — Что-то?       Моблит кивает. У него довольно длинные волосы, но скорее небрежно отросшие, чем так и задуманные. Какая-то коричневая худи с капюшоном. Джинсы синие, потертые. Но только он выше своего опосредованного начальника почти на полторы головы, пусть и в плечах не особо шире. А зная, что он сам тягал технику в одиночку, Леви не согласен считать его дохляком.       Моблит забирается куда-то за огромные колонки, разобранные на запчасти и ведет его в самую глубь своего замка электроники и техники. Здесь пыльно и Леви бы воздуха. Но нет ни окна, ни форточки. Это махровевший подпол, даром что без плесени, но где-то в недрах явно стоит печка. Заворачивая за угол, Леви видит, как поднимается небольшое облачко пыли, когда Моблит плюхается на диван.       — Нехило… — вырывается у него, но Бернер смущенно улыбается: о его логове никто особо-то и не знал.       — Да это с Шаддиса осталось, он всю мебель когда менял, мы часть себе забрали.       — «Мы»? — Леви садится по другую сторону дивана, прицельно следя за своим «техническим режиссером». У него в команде два человека — он да Кейджи — почти лысый почти уголовник, такой же юный, но чуть менее гонористый, чем Моблит. Хотя его гонор все же оправдан опытом, а Кейджи еще только приступил к работе. Видимо, притащил его из университета или училища, или где он там…       Но на поставленный вопрос Бернер не отвечает. По умыслу ли, или от нетерпения?       — Приходила Елена.       И тут у Леви падает вниз сердце.       — Чего хотела?       — Ничего.       Моблит поднимает брови, следя за тем, как меняется выражение лица Аккермана.       Елена — темная лошадка. Женщина неуловимая, скользящая во тьме. За шесть лет Леви видел ее от силы раза два — три. Официально она на гибридном графике, устроена в театре и по совместительству — в училище. Ее рабочее место что там, что там — пустует постоянно. Пару раз она встречалась с Эрвином, но тот ничего плохого, ровно как и хорошего не мог о ней сказать. И даже знает, почему она приходила, но…       Но Леви об этом не в курсе. Елена его тревожит с самой что ни на есть бытовой и человеческой стороны: она начальник службы безопасности, который имеет право вето на любой документ вне зависимости от того от кого он исходит — от Леви, как директора, или от Эрвина, тоже как от директора. Женщина, которая держит за яйца двух директоров разом и ничерта не показывается им на глаза. Хотя Аккерман знает, что она сует нос в его бухгалтерию, в его файлы, в его кадры. Смотрит списки учеников и стажеров и не пытается скрывать цифровые следы.       — Что значит «ничего»?       — Действительно просто ничего не хотела.       — Она была… здесь?       — Нет. — Моблит мотает головой и почему-то Леви беспокоит этот жест. Он привык видеть Моблита сухим и строгим, едва ли не самым строгим после него. Даже с Эрвином он разговор ведет с позиции скорее человека замкнутого и сурового, что явно плохо отпечатывается на его возрасте.       — Ей почему-то были интересны залы и оборудование, которые были в последней поставке Шаддиса.       — Что за бред… — бурчит Леви, перерабатывая в голове все воспоминания о том, что было в период «смуты».       Последняя поставка оборудования, материалов и обеспечения пришла уже после смерти Шаддиса и Леви с Моблитом были свидетелями того, как Эрвин мучался — подписывать ему документы или нет — в тот день, когда ему объявили о назначении его в качестве исполняющего обязанности, но не предъявили ему приказа о полномочиях.       Главный бухгалтер уволился сразу после известия о смерти Шаддиса, поэтому даже он не мог помочь с этим. А принять кроме них никто и не мог. Но спустя несколько звонков в министерство, Смит все же психанул и подписал накладные после осмотра.       Оборудования — на несколько миллионов. Новые софиты, усовершенствованная светотехника для большого зала, сиденья для малого… и еще почти сотня наименований в накладной.       Леви тогда не знал, что пожертвовав нерабочим днем он нашел себе если не друзей, то хотя бы людей, которых объединила одна беда: Смита и Бернера.       Она самостоятельно ставили на учет, проводили инвентаризацию нового оборудования, вносили в программы и вносили в карточки основных средств. Спустя целый день уже ближе к ночи Эрвин нечаянно внес стулья в недвижимое имущество, но исправился спустя час. Это было единственное, что в тот потный и суетный день могло насторожить Елену. Кроме того, она отлично видела все документы сразу после, это отображалось в программах. Сделала пару пометок, исправив наименования, но это был ее максимум. Физически она могла видеть оборудование в залах, ни одна вещь из поставки не предназначалась для закрытых помещений или кабинетов кого-то конкретного. Закупка была ранее одобрена, собрана из нескольких лотов и являлась, наверно, крупнейшей единовременной за всю известную Леви деятельность и театра, и училища.       Моблит пожал плечами, но как-то довольно нервно. Сам вид Аккермана — самой большой мозоли сотрудников театра кроме Эрвина Смита, его с одной стороны напрягал, а с другой сам факт того, что он уже находился здесь — это уже показатель. Вряд ли бы Шаддис решил говорить где-то кроме его кабинетов в театре или в училище. Здесь же было проще: Моблиту только стоило выловить его между репетицией и душем, чтобы попросить поговорить вдалеке от чужих ушей и глаз. И тот был довольно ведомым. Может Моб хотел его здесь нахрен убить? В этом подвале чего только не происходило… Но даже с местными призраками он безумно дружен. Не зря за диваном стоит раскладушка и матрас.       — Я ее если честно второй раз наверно видел. Попросила зайти в малый зал, в звуковую там и в звуковую в большом зале. По сцене прошлась. Что-то пофоткала по софитам, попрощалась и ушла.       Аккерман слишком внимательно его слушал, пытаясь сопоставить кусочки мозаики. Но он молчал. И его мысль все же высказал Бернер:       — Не понятно что-то. Полгода прошло и тут она заинтересовалась техникой, которая уже в спектаклях участвует.       — Смонтирована и даже гарантийный срок идет… — Леви все же отводит взгляд, рассеянно скользит им по большым старым колонкам, отгораживающим небольшой стол с ноутбуком на нем и диван, на котором они сидят, от двери. Да и к двери так просто не пробраться через этот лабиринт. Но довольно уютно. Даром что подвал. И даже чисто. Не считая обкрошившуюся на довольно высоком для подвала потолке штукатурку.       — Мне не нравится. — высказывает свою основную мысль Бернер. И Леви его чаяния ясны и понятны. После того, как половина театра уволилась одним днем, Моблит стал правой рукой Эрвина. Остались-то, по сути, он, и по одному-паре человек в подразделениях — кусок бухгалтерии, кусок отдела кадров да хозяйственник. На театр это нещадно мало. Исчезли сметчики, производственники, строительная служба, которая должна была готовить проект закупки на проектирование и строительство нового здания театра и училища с учетом потенциально присоединяемых к ним вокалистов и инструменталистов. Неясно что Шаддис обещал Министерству за такой проект, но деньги лежали мертвым грузом на бюджете и Эрвину нужно их освоить до конца года, а он даже не может найти работников в свою строительную службу…       Бернер занимается всем. От закупок до непосредственно звукорежиссирования и света, в котором ему, конечно, помогает Кейджи, но тот все равно действует по его указке и плану.       Он не подписывает документы, но очень четко их делает. Не понимает ничего в договорах, плохо понимает в сметах, но хорошо понимает, как крутится мир. Запросит коммерческие и начинает крутиться: от обучающих видео и искусственного интеллекта до сравнительного анализа пунктов смет и копания в законах о закупке.       Веселится безумно, и Эрвин, все же, неплохо ему платит, устраивая в качестве «исполняющего обязанности» по множеству должностей и накидывая сверху премию из собственного кармана по тем должностям, в которые он не может обратить Бернера. У него нет образования даже высшего, что уж говорить о профильном для различных профессий.       Но несмотря на то, что в финансовых документах стоят только подписи Эрвина, он… все равно переживает?       — Спасибо. Я… я подумаю. Ты говорил Эрвину?       — Нет, она приходит когда его нет в городе.       — Значит информацию сливает Мина?       — Или просто Мина быстро выкладывает все билеты на сервер.       — А ограничить доступ к папкам…       — …будет подозрительно.       Леви хмурится. Почему-то довод про билеты его напрягает больше, чем сам факт появления Елены на горизонте.       Она прячется специально? Или это совпадение?       — Кто ведет сервер?       — Я. — морщится Моблит, в ожидании словно бы удара, но незачем. Аккерман не судья и не прокурор. Он заинтересован. По крайней мере судя по хотя бы тому самому дню. А еще по звукам, которые иногда раздаются из подвального туалета и сначала они пугали Моблита, но… но доступ к камерам и хорошее программное обеспечение решают достаточно, чтобы в двух силуэтах распознать двух людей.       «Леви. Нам нужно прекратить встречаться»       И Леви перечитывает это сообщение пять раз, пока Анка не перестает играть, закончив упражнение.       — Перерыв пять минут! — Ломается что-то. Снаружи ли, внутри?       Он пытается дозвониться, но не выходит. Абонент словно бы вне зоны действия сети.       День. Глубокий конец октября.       В ночи придет еще одно сообщение: «Прости, я потом все объясню. Так надо.»       И Леви Аккерман бьется в стекло птицей, пытаясь почти неделю выловить своего директора. Но тот словно исчезает, оставляя театр призракам балета.              Фарлан присылает первую запись в тот день, когда приходит поставка от Димо Ривза. Тот ростом с Леви, с миниатюрной секретаршей и большим фургоном с коробками.       — Господин Аккерман, благодарю Вас за участие в нашем деле.       Леви смущается, потому что никак не может понять в чем же дело и откуда взялась такая формулировка и последующие полчаса пытается зазвать Ривза на кофе, но тот хоть и радушен, но спешит, пока транспортная компания выгружает униформу в училище.       «Может в театр?» — изумленный вопрос Леви.       «Эрвин сказал, что лучше к Вам, в училище.» — теплый ответ Ривза.       Но спустя некоторое время вежливого разговора, Аккерман не выдерживает:       — Это реклама? Извините, я, если честно, совсем не в курсе ваших договоренностей с Эрвином.       — Ну… — Ривз оглядывается по сторонам, словно боится, что их подслушают. — На самом деле нет, просто… Или да… Ну в общем и целом — я хочу Вас поддержать.       — Откуда такое стремление? — Леви не выдерживает и спрашивает в лоб, уже опосредованно понимая, что скорее всего он сорвет всю сделку, но Ривз словно этого и ожидал.       — Понимаете, бизнес тоже не лишен определенных рычагов давления. И иногда из-под них очень хочется… Выбраться. — И видя очередной зарождающийся вопрос, Ривз довольно суетливо продолжает: — Моя цель проста. Я хочу перестать работать с театром Найла Дока.       «…И решили перейти к его злейшему врагу?»       — …и хочу, чтобы моя поддержка перешла к другим людям, которые не станут на меня давить.       — Как театр может надавить на изготовителя обуви и одежды? — Леви несколько стыдно, что, как ему кажется, он не понимает очевидных вещей.       — По-разному… — Уклончиво отвечает бизнесмен, поглядывая на свою помощницу.       Но что-то действительно случилось.       Лишившись Эрвина, Леви в одно утро захотел переделать постановку. Замогильная тишина перестала быть спутником — Фарлан прислал первые записи. Небольшие проблемы с таймингом, но на то и была первая проба пера в тот день, чтобы по видео потом пытаться вычислить примерный хронометраж. Обычно все делается иначе: сначала музыка, потом уже балет. Так было всегда. Но Леви вообще хотел ставить в тишину…       Просыпаясь ранним ноябрьским утром он перестает переживать об Эрвине — неожиданно для самого себя. Слишком ровно и спокойно проводит утро. Разговаривает с Ханджи по телефону, у которой в студии птица влетела в окно и она битых полчаса на громкой связи, пока он строит себе завтрак и пытается прийти в сознание, рассказывает о таком ужасе.       А потом Леви не выдерживает и рассказывает ей о своем.       Она долго молчит, пытаясь переварить информацию, а потом выдает с громким выдохом:       — Пф, а я-то не дура значит… — она хохочет на той стороне провода и Леви морщится. Все же не спокоен. Иначе не рассказал бы ей?       — Это секрет.       — Да знаю я. Но… Эрвин поклялся, что убьет меня, если я тебя обижу. Сразу было понятно, что тут все не так и простоооо… — тянет она, шебурша чем-то на фоне.       И Аккерман выдыхает. Ему не с кем было поделиться этим. Мать бы не одобрила. Друзья… Друзья слишком далеко. А Зое… Может «болтун — находка для шпиона», но кажется, что из ванны выдернули пробку и вся вода, вся тревога начала улетучиваться. Она наговорила ему каких-то довольно теплых слов, пока он не выстрелил ей в спину:       — Откуда ты знаешь Эрвина?       — Смит-то? Да ты что, он же был звездой училища…       — А ты? — пытливо спрашивает Леви, надеясь заглушить собственные проблемы, но Ханджи зависает, разговаривая с кем-то рядом. Нифа, наверно? Наверно, у нее зажили ссадины на лице…       — Зай, да успокойся, все нормально, не переживай, сейчас пленку привезут — заклеим! — бодро рапортует она кому-то. — А, а я с ним вместе училась.       — Эрвин мало с кем поддерживает связь.       — Ну, значит я не «мало-кто»! — чуть обиженно проговаривает она. — И вообще, если Эрвин сказал, что он объяснит, то… Он действительно все объяснит. Потерпи.       После разговора с ней и выпитого кофе горе в постановке хотелось изменить на что-то… другое, несмотря на то, что за окном начинался ноябрь и ему очень сильно хотелось поскорее все закончить. Дамоклов меч, который никак не приносил удовлетворения — это меньшее из зол. Большее — пустота в груди. Ровная и бесконечная. Гудящая, как опоры ЛЭП.       В этот день, Леви меняет последние пять минут спектакля, чем вызывает у труппы не столько злость, сколько удивление.       Криста Рейсс не появляется на классах и Имир только мотает головой, когда Леви решается ее спросить.       В ночи того же дня Леви суетится.       Прошло слишком мало времени, чтобы все точно решать. Точно бросать. Точно бить куда нужно. Но взваленное на себя бремя не мог так просто сбросить, скинуть. Ночи перед монитором ноутбука в бессмысленном клацании клавиш, тачпада и мыши — все едино, только звуки в темноте пустой квартиры. Новостей о нем нет. Никаких. Моблит тоже не может ничего сказать: Эрвин выдает ему задания по почте и почти не появляется в городе Х.       Выясняя подробности, Леви лезет в рабочий веб-календарь Эрвина, доступный ему и ранее ведомый им лично. Там все рабочие встречи, командировки — все то, что нужно знать Мине, но календарь пуст ровно с того дня, как он заявил Леви, что не хочет с ним больше встречаться.       Что он имел ввиду? Что не будет больше с ним трахаться? Или физическую встречу? Или какой-то вид отношений? «Что за слово такое ебанное, блять…»       Единственное, что может он найти — свежие билеты в одну сторону, выложенные секретарем буквально за пару часов. В папках командировок — это пятые билеты за месяц. Что ж, не остается ничего иного, как спросить прямо. Но Мина Каролина разводит руками и сообщает, что билет обратно для Смита не брала. Что-то случилось?       Воображение рисует слишком уж абразивные картинки, царапающие голову изнутри. Проблемы в министерстве? Написал бы. Занят? Он тогда пишет рано с утра, как встает. Потерял телефон? Но у Леви аккаунты во всех соцсетях… А должен ли он ему писать после того, как высказал, что им больше не нужно встречаться?       Он не должен. Даже если они перестают встречаться, даже если обрывается эта самая связь, то мысль «мы остаемся коллегами» все еще весома и внушительна. Для Леви — единственный выход, единственный шанс прикрыться.       К вечеру пятницы, Аккерман уже собирается к чертовой матери брать билеты в городе Х-1 после представления, как почти в полночь от Мины приходит сообщение: «билет на завтра на первый поезд».       Он пишет короткое «спасибо» и мысленно благодарит Эрвина, что взял такую смышленную малышку, а не формалистку-идеалистку, для которой между Леви и Эрвином нет тонкой блестящей натянутой нити, которая Мине Каролине, к счастью, видна и ясна, несмотря на то, что Леви к начальнику в кабинет больше не приходит.       «Привет»       Леви набирает. Стирает. Набирает снова. И отправляет. Контакт в сети, но не читает.       Не читает час. Два.       Леви держится, не допуская ни одного из двух вариантов: не удалять и не дописывать.       Но Эрвин Смит появляется в сети постоянно. Прочитывает сообщение, а ответа так и не дает.       Леви психует и откладывает телефон на стол подальше от кровати, чтобы не иметь искушения вновь заглянуть в телефон. И засыпает только под утро.