Парадигма

Ну вот и все. Кристина Даэ понимала это по тому, как слаб был ее отец, пока они шли по Богом забытой метели. Ее отец готов был лишиться последних сил в любой момент. Ей было понятно это даже в свои четыре года. Он так старался не сдаваться, но все равно он упадет, а вместе с ним это сделает и она. — Папа, — шепнула Кристина, пока он искал глазами какое-нибудь укрытие. Из-за снега было толком не разглядеть его лицо, но по тому, как крепко он держал ее, было понятно, как он взволнован. Это причиняло легкую боль. — Мы будем быстрее, если я пойду сама. — Она так старалась его убедить, но он знал лучше. Ей было бы невозможно пробираться через снег. Она бы застряла или того хуже споткнулась и пропала из виду. А Густав Даэ не хотел так рисковать. Он уже лишился жены и не хотел потерять и ребенка во время этой проклятой метели. — Тш-ш, моя дорогая, скоро мы найдем себе ноч-ч-члег, — Густав пытался заверить дочь в этом, но шансы на то, что это и правда случится, угасали с каждой минутой. Он и его дочь были крайне бедны. Ему было стыдно от осознания того, что он даже не мог купить Кристине нормальную куртку. Ее была рваной и тонкой. Он отдал ей свою, но и от этого было мало толку. Они медленно и слепо пробирались по метели. Начался порыв сильного ветра, и тут Густав заметил свет в доме на расстоянии. Здание было внушительных размеров, но ему хотелось верить в лучшее. Он пойдет туда, даже если там водятся крысы — все ради дочери. Густав облегченно вздохнул и поглядел на нее. Кристина была плоха. Ее глаза были закрыты, и она сильно дрожала в его руках. Обычно розовые губы посинели. Густав проглотил вязкую слюну и направился к дому. Он попросится переночевать, даже если будет неловко, и достойно это вынесет, ради Кристины. Они были уже метрах в десяти от дома, когда он услышал чей-то неприятный смех за спиной. Густав обернулся и увидел, что их нагоняют трое. У них была неуклюжая походка и они были, судя по всему, навеселе. Густав отвернулся обратно. Ему не хотелось связываться с выпившими. У него ныло сердце от пережитого стресса, а силы покидали. У него онемели щеки, ровно как и руки, что мешало продолжать удерживать дочь. Он так замерз. В свои сорок ему было не вынести больше. — Спой мне, малышка Лотти, — сказал Густав, желая отвлечь Кристину и себя. — Что мне спеть, папа? — дрожащим голосом спросила Кристина. У нее отяжелел язык и разболелись зубы. Она все так же не видела его лица, но таки поймала его взгляд и слегка содрогнулась. Во всей Франции не было человека с более теплым взглядом, чем у него. — Все, что только захочешь, — практически умолял ее Густав. И Кристина тихо запела, пока продолжал идти снег. У нее был чарующий голос. Она была создана, чтобы связать свою жизнь с музыкой, и Густав понял это в тот самый момент, когда впервые услышал ее пение во время одной из своих игр на скрипке. Она обожала, когда он играл. — Постойте! — вновь раздался смех за его спиной. Густав с опаской обернулся и удивился тому, что эти люди успели практически нагнать их. Неужели он передвигался так медленно? Он пошел быстрее, но, к сожалению, это становилось все более трудно. Ноги не слушались, мышцы онемели, а дочка и вовсе прекратила петь. Он вдруг осознал это в какой-то момент. — Кристина, — прохрипел он. — Не засыпай, любовь моя, мы скоро найдем укрытие. Прошу тебя… — Ему было больше не разглядеть крохотное лицо сквозь боль, снег и агонию. Незнакомцы становились все ближе. Их неприятный смех вывел Кристину из какого бы то ни было окоченелого состояния. Самого же Густава они схватили и потянули назад на себя. Густав повалился в снег и погрузился локтями с сугробы. Он пришел в ужас от того, как его дочь слетела с его рук и приземлилась в снег лицом вниз. — Кристина! — завопил он, пока она стала подниматься, но натолкнулась на одного из мужчин. Тот без церемоний поднял ее и прижал к груди. Густав не мог разглядеть его лицо, и ему было все равно. — Убери руки от моей дочери! — заревел он с бо́льшим пылом, чем, казалось, он у него есть. — Папа! — в испуге закричала Кристина, а мужчина ухмыльнулся ей и полез целовать. От него несло чем-то кислым; запах заполнил ее ноздри и вызвал тошноту. — Оставь меня! — взмолилась Кристина. — Прошу! Папа, помоги! — Ее крики словно бы только разозлили мужчину. Густав с ужасом наблюдал за тем, как он замахнулся и ударил ее по щеке. Сильно. Ее голова дернулась в сторону. Густав слепо бросился к нему. Он убьет его. Он убьет его за то, что он притронулся к Кристине! И до него оставалось всего-ничего, как тут его толкнул еще один неизвестный. Ужас Густава лишь усилился, когда человек вынул оружие. — О Господи, пожалуйста, нет… — Как тебя зовут? — спросил нападавший. Сквозь пелену снега Густав мог разглядеть ухмылку на его лице. — Я не буду повторять. Как тебя зовут? — Густав. Прошу, не трогайте мою дочь, — взмолился он, переводя взгляд туда, где был слышен смех, к дочери. О, Господи, они убьют ее, убьют его невинное дитя. — Прошу вас! — Ну, Густав-Прошу-Не-Трогайте-Мою-Дочь, я бы советовал тебе попрощаться с ней, потому что ты ее больше не увидишь, — сказали ему лукавым голосом, и это разъярило его, но в той же степени и пугало. — За что?!.. Мы ничего вам не сделали! Прошу вас, мне нечего вам предложить! — Густав рыдал, стоя на коленях, и боялся взглянуть на дочь, боялся посмотреть вверх. Да даже если бы он попытался разглядеть что-то в этом белом аду, у него бы не вышло. И он боялся того, что могло предстать его глазам. — У меня ничего нет! — вскричал он. Слезы текли по его лицу вниз к неухоженной бороде. — Я хотел бы отдать вам какие-нибудь вещи, но есть только одежда — моя и дочери. Я отдам вам мою одежду, но тогда я умру здесь, сэр! Я отдам вам рубашку, если вас это устроит! Я отдам вам это, если вы отпустите мою дочь… — Он потянулся трясущейся рукой к золотому ожерелью на шее. Оно было с фотографией Кристины внутри. Мужчина забрал ее, и, фыркнув, положил в карман. — Делайте со мной что угодно, но не трогайте моего ребенка, она хорошая девочка! Она всего лишь ребенок… — Папочка! — Голос Кристины был пронизан всей болью мира. Мужчина отшвырнул ее от себя. Она оперлась рукой на землю и издала оглушающий вопль, потому что ее рука согнулась под неправильным углом. — Нет, нет, нет! — заревела она от боли, пронесшейся по всей ее руке. — Папа! — Боль ослепила, и она завыла в ночи. — Кристина! — Густав пополз на голос дочери и обнаружил ее, засевшей наполовину в снегу, со сломанным запястьем. Она смотрела на него своими голубыми глазами и словно искала ответы на вопросы. — О, дорогая, мне так жаль… — Густав ревел вместе с ней. Он прижал ее к себе, и она зарыдала ему в плечо, так отчаянно, как еще никогда прежде. — Я люблю тебя, Кристина, ты это знаешь… — Я тоже тебя люблю, папочка, моя рука! — она молила его убрать боль. — Прощайся, Густав-Прошу-Не-Трогайте-Мою-Дочь, — засмеялся один из обидчиков. — Любовь моя, посмотри на меня, — наказал ей Густав. Он взял ее личико в руки и взглянул на нее с толикой грусти. — Ты меня больше не увидишь. — Он очень хотел, чтобы она расслышала его. — Я буду присматривать за тобой. Клянусь. Я пошлю тебе ангела, — заверил он ей на ухо. — Я пошлю тебе ангела музыки… — Папа, куда ты? Ты не можешь оставить меня с ними! — в гневе сказала Кристина. — Папа, я была плохой? Я сделала что-то… Нет! — закричала она, когда нападавший стал оттаскивать ее у отца. — Прошу, пощадите, пощадите ее! — взмолился Густав перед человеком, который направлял дуло пистолета ему в лоб. — Боюсь, что не могу. Так будет не весело. Но не переживай: мы позаботимся, чтобы она стала лучшей проституткой во всей Франции! — Мужчина засмеялся, и прямо на глазах у Кристины ее отцу размозжили голову.

***

У него шло кровотечение в боку. Время от времени в области талии отдавало пульсацией. До дома ему не добраться, констатировал он полчаса назад. Ему нужна была медицинская помощь. И он всегда досаждал тому, к кому сейчас направлялся, но все-таки он нуждался в нем… Придется закусить язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Каким-то образом так или иначе они постоянно нуждались в помощи друг друга. Он передвигался в метель так быстро, словно на земле вовсе не было снега. Он походил на призрака. Но вот завывающий ветер действовал на него не очень. Ему нужно наложить швы. Все было не так уж плачевно. Внезапно нечто вынудило его остановиться. Он услышал кое-что. Это было тихое пение. Он с гневом осмотрелся. Неужели это сама смерть издевалась над ним? Он умрет в эту морозную ночь и на него наткнутся утром? Тогда они скажут, что обнаружили самое страшное создание, известное человеку. И неужели это смерть глумилась над ним таким образом, обещая что-то прекрасное, но если только он потеряется в этой метели, преследуя его, и скорее всего погибнет? Он не знал ответа, и ему было все равно. Не сегодня. Его все сильнее влек этот голос, хоть он и продолжал идти к дому с горящим светом. Пение было таким нежным. Он не сомневался, что это была девушка, точнее совсем молодая девушка. Голос был серебристым. Не натренированным, что было чересчур очевидно. Он ужасно дрожал, были проблемы с постановкой речи. Но все же он притягивал внимание. Он еще никогда не слышал что-то подобное. Его интерес рос. Он прерывисто вздохнул, стоило голосу взять высокие ноты, и двинулся вперед точно пьяный. Но тут пение прекратилось, и он в гневе замер на месте. Почему она замолчала?! Еще пару шагов, и он заметил своим острым зрением, что на руках у незнакомца впереди был ребенок. Судя по всему, вот кто был обладателем этого голоса. Тогда он осознал, что они не замечали его: он был совсем близко, а они держали путь к дому Надира. Он нахмурился и настороженно пошел следом. — Постойте! «Проклятье, когда придет конец этому мучению?» Он увидел троих человек, быстро идущих к мужчине и ребенку в его руках. Он остановился и наблюдал сцену, которая разыгрывалась перед ним как в фильме. Из-за бушующего ветра он слышал крайне мало. К человеку пошли. Затем оказалось, что их двое. Один из них пронзительно закричал, и он замер всем телом. Все произошло менее чем за минуту. Он не знал, что мешало ему пойти дальше. Он с легкой тревогой смотрел на то, как из пистолета выстрелили, а в этом голосе, в этом серебристом голосе поселился ужас и страх. Довольно. Эрик быстро направлялся к месту действия, видя, как ребенок пинался со всем своим детским рвением. Но постепенно девочка лишалась сил. Также от его внимания не укрылось, как по-недоброму на него смотрела упомянутая троица.

***

— Папа! — выдавила Кристина. Она с трудом могла дышать. — Нет, нет! — Они схватили ее и стали передавать по кругу как куклу. — Отпустите! — Что нам делать с этой крошкой? — спросил один из мужчин, хватая ее за сломанное запястье и сжав его. Кристина завизжала подобно одержимой. — Вы мерзкие существа. Это прозвучало неожиданно и было не от Кристины или мужчин. Они бросили ее в снег лицом вниз. Этот голос был гневным, и он напугал Кристину до глубины души. Она не знала, что делать, и потому рыдала, трясясь всем телом. Запястье невыносимо болело, и она прижала руку к груди. Она с трудом держала глаза открытыми. Папа не двигался, почему он не двигался? «Папа встанет. Он должен встать. Он спасет меня. Спасет». — Кто это там?! — Покажись, трус! Она посмотрела вверх на кричащих мужчин. Все вдруг замерло. Лишь продолжал идти снег, и ее грудь вздымалась от рыданий. — Я тебя прикончу! — выдал один из мужчин. — Распотрошим тебя как следует! — подхватил второй. Третий не сказал ничего. Он не смог, потому что на его шее вдруг оказалось лассо. Кристина лицезрела это насилие. У нее заложило уши, когда пистолет в руке одного из нападавших выстрелил — неоднократно. Она открыла в ужасе рот, но не издавала ни звука. Она просто смотрела в смятении и с растущей сонливостью за фигурой, которая двигалась влево, вправо, от одного бандита к другому. И была веревка… Она отчетливо запомнила веревку. Она оказывалась на шее, и ее затягивали, отчего шея становилась пурпурного цвета. Прежде чем она смогла бы понять в полной мере, что произошло, человек, пыхтя, встал, но, казалось, не пострадал. Как у него это получилось? Не было никаких других звуков — только ее скулеж. Боль была невыносимой, и ей нужно было отдохнуть. Она подползла к отцу и попыталась разглядеть его лицо, но не смогла. Она лишь видела красное на белом, кости и кровь. Его нос был вывернут. И почему его голова так взорвалась? — О, папа, — она потрясла его здоровой рукой. — У меня болит рука. Пожалуйста, встань… В ответ было молчание. — Папа, пожалуйста! Я буду петь для тебя, если хочешь! Я буду петь лучше, мы будем жить лучше, но пожалуйста! — молила она, но молила труп. И она знала, что отец не встанет. Просто знала. Кристина Даэ расклеилась и склонилась над окровавленной рубашкой отца, заревев. Как он мог так поступить с ней? Сначала мама, теперь отец… Единственный человек, который любил ее, мертв, и что теперь она должна была делать? Она не могла петь без его скрипки. Как она будет жить без своего папы? Четырехлетняя девочка издала крик — и совершенно не ведала о присутствии того, кто пристально наблюдал за ней.

***

Что ему делать с этим ребенком? Он не хотел подходить близко. Дети — это ужасные создания, которым вечно что-то надо, которые непослушные, которые боятся всего. Но он не мог заставить себя уйти. С тяжелым вздохом он остановился возле мертвого тела и уставился на ребенка, который не замечал его. Дурацкая ситуация. Она была не в себе из-за своего состояния, а теперь ею начинала завладевать усталость. Он понял, что она готова лишиться чувств. И тогда она прекратила плакать и просто рухнула на окровавленную грудь мертвеца. Он стоял пару мгновений, не зная, что делать. Ребенок не реагировал, и он начинал терять терпение. Что она вообще делала? Пыталась провести его? — Очнулась? — раздраженно спросил он. Это уже вызывало у него кучу неудобств. Боль в боку была сильной. Черт бы их всех побрал, он не истечет кровью по их вине. Он ждал ответа. Ребенок молчал. Тогда он наклонился и поднял ее. К его легкому беспокойству, она весила меньше следуемого. Очевидно, это был не здоровый вес для любого ребенка. Она была практически невесомой и вялой. Обойдя мертвые тела, он вновь двинулся к дому со светом, своей первоначальной цели. Не теряя времени, он постучал в дверь. — Иду! — послышалось изнутри. Он стал ждать, и когда дверь отворилась, прошел в дом без приглашения. Его тут же окутало тепло. — Что это?! — воскликнул перс. Он положил ребенка на ближайшую кушетку и обернулся к персу, который пялился на девочку, а потом в ужасе и на него самого. — Бог мой, Эрик… — Глупец! Я бы никогда не навредил ребенку! Так ты поможешь или нет?!