«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Мрачные залы архива, заполненные пыльными свитками, были наполнены тихим, угрожающим гулом — стая готовилась. Корвин стоял у дорогого резьного стола, его фигура была неподвижна, как тень, отбрасываемая единственной масляной лампой. — Ты уверена, что она придёт? — спросил Корвин. Его голос был ровным, лишённым всяких эмоций, но в нём слышалось утомление. Эстер, с её стальными волосами и напряжённой спиной, кивнула, не отрываясь от карты территории. — Абсолютно. Эта ведьма... она не умеет ждать. Она почувствовала себя оскорблённой тем, что ты осмелился пересечь их границу. Она увидела в твоей метке приглашение. — Это была демонстрация силы, мама, — поправил Корвин, сжимая край стола. — А не приглашение. — Для неё это одно и то же, — Эстер повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло презрение. — Ты боишься открытого конфликта, сын. Ты слишком много думаешь о последствиях. Корвин не дрогнул. — Я думаю о целостности стаи. Начинать войну с Аддамсами из-за ошибки Энид — неразумно. — Ошибка? — Эстер усмехнулась. — Это Проклятие, которое нужно очистить. И ты сам знаешь, что если бы не твоё мягкосердечие, Энид уже давно была бы там, где ей место. Корвин замолчал. Его внутренний конфликт был физически осязаем. Эстер попала в цель. Он должен защитить стаю, а значит, следовать Закону, который он, Вожак, не может нарушить. — Мы не можем позволить ей найти что-то, за что можно зацепиться, — холодно произнёс он, возвращаясь к делу. — Они не должны узнать правду. — Не волнуйся, — ответила Эстер, её голос звучал победно. — Мы ничего не храним здесь, что может нам навредить. А если они и найдут осколки, они лишь подтвердят то, во что мы уже верим: Альфа — это катастрофа. Ты сам будешь ждать её. Покажи свою силу, Корвин. Корвин лишь медленно кивнул. Он знал, что делает. — Мюррей будет стоять рядом с тобой, — приказала Эстер. — Он не должен выдать ни слова о своей изменнице-дочери и ни слова о компромиссе, который он заключил с Аддамсами. Его молчание — наше оружие. Корвин снова кивнул, принимая на себя этот двойной груз.

***

Сан-Франциско никогда не спал. Но на окраине города, где шумные улицы сменялись туманом и запахом океана, царила иная жизнь — стая Синклеров. Их владения были укрыты за массивными воротами и старым особняком, вплетённым в сеть подземных архивов. Для чужаков это место было запретным, а для тех, кто осмеливался войти — смертельно опасным. И всё же этой ночью две тени пересекли границу. Фестер Аддамс шёл вприпрыжку, распахивая свой длинный плащ, словно он был вампиром на маскараде. Уэнсдей — молчаливая, сосредоточенная, с лицом, где каждая черта кричала о холодной решимости. — Ты уверена, что это сработает? — шёпотом спросил Фестер, размахивая пузырьком мутного зелёного зелья. — Нет. Но оно хотя бы перебьёт твой запах, — сухо ответила Уэнсдей. Фестер хмыкнул и с удовольствием вылил часть жидкости себе за шиворот. От него теперь пахло болотом, тухлой рыбой и… неожиданно жвачкой. — Ну вот, теперь я ароматизатор для канализации, — довольно произнёс он. Они проникли в сердце владений Синклеров. Архивы оказались сырыми, пыльными катакомбами. Стеллажи тянулись вверх, словно стены лабиринта. Тусклый свет ламп освещал ряды кожаных томов, пахнущих древней кровью и временем. Уэнсдей методично перелистывала страницы, скользила пальцами по полкам, вслушивалась в каждое эхо. — Ничего, — произнесла она наконец, её голос звучал, как треск стекла. — Ты уверена? Может, это всё-таки кладовка для старых журналов по садоводству? — Фестер поднёс к носу книгу с выцветшей обложкой. — «Альманах по разведению чёрных роз». Мило. — Здесь нет ни дневника, ни кулона, — Уэнсдей резко захлопнула очередной том. — И есть два варианта: здесь либо его и не было, либо они знали, что я приду и всё перенесли. Фестер закатил глаза: — Ну, а я в принципе догадывался что так оно и будет. Волки всегда носят всё самое ценное в зубах. Уэнсдей не ответила. Вместо этого она резко нагнулась к нижнему стеллажу, заросшему паутиной, от которого шёл импульс, будто древний шёпот, что звал её по имени. Она не искала — она будто знала. Её пальцы зацепили неприметную металлическую защёлку под гнущимся дощатым полом. С тихим, почти неразличимым стоном часть полки отъехала. Там, в узкой, ничем не примечательной нише, лежал тонкий свиток, перевязанный жёстким, выцветшим шнуром. Уэнсдей быстро, холодно развернула его. Почерк был древним, изящным. Текст противоречивый. Даже Уэнсдей прочитав его понимала: не в тех руках, — это страшное оружие. Она пробежала глазами по строкам, мгновенно улавливая искажённый контекст: «...Когда луна окрасится в кровь, Альфа придет, чтобы предать стаю ради союза с дочерью тьмы. Ибо сердце её есть жертва во имя равновесия, и кровь её принесёт разрушение...» Уэнсдей позволила себе едва заметную тень улыбки. Осколок лжи или непонятной истины. Именно то, что нужно. Она быстро свернула пергамент и спрятала его под плащ, закрыв нишу. Она смерила Фестера взглядом, острым, как лезвие. — Уходим. Они почти добрались до границы территории, когда воздух изменился. Туман сгустился, и их окружили силуэты. То тут, то там глаза сверкнули в темноте. Стая. — Вороны, — процедил один из волков. — Вы заблудились. — Или пришли, чтобы нас позабавить, — добавил другой, и его клыки блеснули в улыбке. Фестер вскинул руки: — О, наконец-то вечеринка! Я боялся, что ночь пройдёт скучно. Мужчина стоял за девушкой, его широкая спина будто заслоняла племянницу, хотя та и не нуждалась в защите. Из сомкнутого круга волков выступили три фигуры. Эстер — впереди, её волосы стальные, а улыбка резала острее ножа. Рядом с ней, чуть позади, стоял Мюррей, отец Энид. Он был неподвижен, с лицом тяжёлым, как мрамор, и глазами, которые отражали боль. Его молчание кричало громче любого рычания. А за ними, выше и внушительнее, стоял Корвин — Вожак. Его руки были скрещены на груди, а в глазах читалась острая, внутренняя борьба. — Какая честь, — хрипло произнесла мать Энид, выходя вперёд. Её волосы — стальные, а улыбка резала острее ножа. — К нам пожаловала сама Аддамс. Значит, слухи были верны. — Слухи — лишь слабая копия правды, — спокойно ответила Уэнсдей, глядя прямо ей в глаза. — У вас есть то, что принадлежит моей семье. Дневник. Где он? — Ты в нашем доме, девочка, — прорычала другая женщина, похожая на камень, обтянутый кожей. — Ты здесь не задаёшь вопросы. Напряжение разрезало воздух, как ржавый нож. Волки начали смыкать круг. Эстер усмехнулась, качнув головой: — Здесь нет ничего, что могло бы принадлежать вам, дитя тьмы. Мы не храним игрушки ведьм. — Забавно, — Уэнсдей чуть склонила голову, словно рассматривая их под лупой. — Обычно дикари хотя бы пытаются соврать убедительнее. Слова её упали тяжёлым камнем в воду. На лицах мелькнули тени — обида, желание вцепиться. Но мать Энид лишь приблизилась, заглядывая прямо в бездну чёрных глаз: — Ты напрасно пришла. Твоё место далеко. Но теперь, ты не выйдешь отсюда. В ответ Уэнсдей позволила уголку губ дрогнуть, словно её развеселили эти угрозы. — Я считаю иначе, — ровно ответила Уэнсдей. — Мне нужен дневник. И всё, что связано с Альфой четырёхсотлетней давности. В рядах волков пробежал ропот, смешанный с глухим рычанием. Мать Энид сузила глаза. — Ты посмела явиться в наш дом… ради сказок? — в её голосе дрогнуло презрение. — Нет дневника. И не будет. Всё, что ты принесла — это беда. Ты — проклятие для моей дочери. Слово «дочь» сорвало невидимую цепь внутри Уэнсдей. Её взгляд вспыхнул холодным пламенем, она сделала шаг вперёд: — Проклятием для неё была не я, а ты. — каждое слово резало воздух, как нож. — Твоё презрение. Твоя жестокость. Твоя неспособность принять её такой, какая она есть. Если кто и обрёк её на одиночество — так это ты. Корвин, стоявший до этого неподвижной скалой, наконец поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был низким и абсолютным, как звук падающей плиты. — Достаточно, Аддамс. — Он шагнул вперёд, оттесняя Эстер и стаю лишь силой своего присутствия. — Я — Вожак этой стаи. И я говорю тебе: наша кровь не нуждается в твоём вмешательстве. Ты пришла сюда, чтобы нанести ущерб. И если ты думаешь, что слабость нашей семьи — это уязвимость, через которую можно проникнуть, то ты ошибаешься. Он сделал паузу, и его глаза, полные скрытой ярости, встретились с чёрной бездной Уэнсдей. — Я положу конец этому Року, Аддамс. И я сделаю это так, как велит наш закон. Если понадобится, я сам очищу нашу кровь. Ты услышала меня? Уэнсдей медленно кивнула. Её ответ был не угрозой, а роковым предсказанием. — Единственное что я слышу… Вожак. — презрением скользящий в голосе Уэнсдей можно было убивать чудовищ. — Это твои страх и неуверенность. Я же говорила тебе, что не отдам Энид на растерзание. И если вы настолько недалекие, чтобы не видеть в вашей крови, от которой вы отказались — благословение, а не проклятие, тогда я стану вашим кошмаром. Тишина раскололась гулом. Волки двинулись с мест, окружая Уэнсдей и Фестера. Кто-то зарычал, кто-то скалился, готовый броситься. — Меня всегда восхищало, — сказала она тихо, почти ласково, — как хищники пугают сами себя отражением в луже. Фестер хмыкнул, поигрывая маленьким электрическим разрядом между ладонями: — Кажется, вечеринка только начинается. Уэнсдей не дрогнула. Её руки были пусты, но в глазах горел вызов — она была готова сражаться. Пусть против целой стаи. Пусть голыми руками. И вдруг тени дрогнули. Словно сама ночь вышла из укрытия. Из-за деревьев шагнула фигура. Высокая, прямая, с глазами цвета зимнего безоблачного неба. Белокурые волосы, будто впитавшие в себя свет луны, что этой ночью не было на небе. Как будто она сама заменяла её собой. На груди — кулон, пульсирующий еле заметным светом. Уэнсдей подумала что сходит с ума. Она появилась так, будто всегда стояла здесь, просто выбрала момент проявиться. Волки замерли, ощущая древнюю силу. — Достаточно, — её голос был мягким, но за ним стояла власть. Незнакомка посмотрела на Эстер так, что волчица отступила от брюнетки, словно ребёнок перед грозой. — Хватит. — Её голос был спокоен, но в нём слышалась сила, от которой звери поджали хвосты. Мать Энид резко ступила к ней: — Кто ты такая, чтобы… — Чтобы заставить вас замолчать? — женщина сделала шаг, и тень от её фигуры растеклась по земле, накрывая каменную кладку. — Поверь, я могу. Уэнсдей застыла. Сердце — ледяным комком. Перед ней была та самая девушка из её снов, та, что стояла рядом с Гуди в её видениях. Живая. Настоящая. Фестер же не удержался: — О, у нас блондинка-дива в драматическом выходе! Не хватает только фанфар. — Замолчи, — прошипела Уэнсдей. Но глаза её были прикованы к Эрике. Стая ринулась вперёд — и в тот же миг Эрика шагнула, и воздух вокруг словно взорвался. Её движения были слишком быстры, слишком точны. Она не нападала — она просто касалась. Касалась так, что волки падали, сбитые с ног, не понимая, что произошло. Фестер пытался отбиваться своей «импровизированной электрической дубинкой» (кусок кабеля, подсоединённый к аккумулятору, который он зачем-то таскал), и ржал, как безумец. Уэнсдей же холодно, методично отбивалась кинжалом, но видела — всё внимание ночи было на Эрике. Через несколько мгновений всё стихло. Стая отступила, рыча и глотая обиду. Эрика стояла посреди замершего круга, и её присутствие давило на всех. Корвин Синклер — Вожак, символ силы и Закона — был парализован. Он чувствовал эту мощь: чистую, древнюю, неискажённую ложью. Это была та же самая сила, что прорывалась в Энид, но умноженная казалось в тысячи раз. Он чувствовал, что перед ним стоит настоящая Альфа, та, о которой шептали в самых старых, запрещённых рукописях. Его глаза, ещё мгновение назад полные холодной решимости, теперь были переполнены ужасом и немой яростью на самого себя. Всю свою жизнь он боролся за контроль, за порядок, за изгнание проклятия, и вот, прошлое пришло, чтобы уничтожить его ложь и его труд в одном касании. Он не мог пошевелиться, не мог рычать. В этот момент его внутренняя борьба достигла кульминации: Закон, которому он служил, оказался его ярмом. Эстер же, напротив, дрожала, её взгляд был прикован к кулону на шее Эрики. В её глазах была не только ярость, ни и чистый, парализующий страх — страх вины, которая пришла, чтобы наказать её. Эрика обернулась к Уэнсдей. Их взгляды встретились. — Я ждала тебя, — тихо сказала она. — Но здесь не место для разговора. — Как ты… Разве такое возможно? — голос Уэнсдей дрогнул. — Возможно, — просто ответила Эрика. — Иначе ты бы не стояла здесь. Уэнсдей не отводила взгляда. Она чувствовала: это не просто оборотень. Это что-то иное. Древнее. Опасное. И странным образом… родное. Она вмиг забыла про всю стаю. Зато вспомнила самое важное. — Дневник, — тихо произнесла она. — Он у тебя. Не вопрос. Утверждение. Женщина на секунду задержала взгляд на ней, уголок её губ дрогнул. — Возможно. Но это не вещь, которую можно просто так взять. Сначала ты должна доказать, что готова нести его цену. Фестер напрягся, чувствуя, как растёт напряжение. — И что это значит? Женщина улыбнулась так, что даже самый матерый качок в застывшей стае поёжился. — Это значит, что игра только начинается Она повернулась к Корвину и Эстер, которые всё ещё стояли в оцепенении, но уже начинали приходить в себя. — Я оставляю вам ваше прошлое, — её голос снова стал мягким, но смертельно опасным. — Вашу ложь и ваш закон. Она повернулась обратно к Уэнсдей, её взгляд стал тяжёлым и требовательным. — Ты и твой спутник. Вы только что показали свою цель. Теперь покажите, что вы можете вырваться из теней сами. Если ты действительно готова к цене, которую тебе придётся заплатить, то найди выход из этого города. Я буду ждать тебя там, где свет умирает и начинается правда. Не дожидаясь ответа, Эрика резко развернулась. Она не растворилась; она быстрыми, решительными шагами вышла обратно в туман, в направлении, откуда пришла. Ее шаги были слышны, твёрды и окончательны, пока звук приближающегося мотоцикла не заглушил рычание приходящей в себя стаи. — Мы ещё встретимся, Аддамс. Ничто не кончается просто так. И с этими словами она растворилась в тумане, словно никогда не существовала Фестер встал, отряхивая плащ. — Ну, это было… сексуально. — Заткнись, — прошептала Уэнсдей, но глаза её всё ещё жгло ледяное пламя встречи. Когда туман сомкнулся, и только лучи фонарей служили единственным источником света, Уэнсдей осталась одна в немом оцепенении. Фестер осторожно ткнул её в плечо. — Эй, племяшка. Проверяю на случай, если тебя тоже испарили. — Дядя, помолчи. Она не могла пошевелиться. Воздух ещё хранил след силы, чужой и древней. Эта энергия отзывалась в ней. Как в снах. Как тогда, когда рядом с Гуди стояла она. Фестер ворчал что-то про «невидимых амазонок» и «проклятые семейные хроники», но Уэнсдей не слушала. В голове вертелось только одно: она ждала меня. И впервые за долгое время она ощутила нечто похожее на страх, от чего Уэнсдей замерла, стоя неподвижно, чувствуя, как внутри неё всё сжимается в тугой узел. Затем молча, снова начала идти в ночь. Её шаги были лёгкими, но за ними тянулся след холода и тьмы. Она знала: ответы ближе, чем когда-либо. Но цена этих ответов может оказаться смертельной. Эрика. Такая знакомая незнакомка, оставила после себя холод, от которого волки ещё долго не могли отойти. Уэнсдей поняв, что здесь ей ничего не светит, направилась вслед за исчезнувшей в сумраке женщиной. Которая дала ей понять, что не прощается. Но у Уэнсдей нет времени ждать, когда она придёт сама. — Дядя, нам нельзя упустить её. — она устремилась к границе территории волков, но след блондинки канул в лету. — Мне что-то подсказывает, что она сама найдёт нас. — Фестер поспешил за девочкой. — причём в самое ближайшее время. А ночь тихо брала бразды правления в свои руки. Они уходили быстро. Туман тянулся за ними, словно пытался удержать, но даже он казался напуганным. Стая не преследовала, пока, — слишком потрясённая вмешательством Эрики. Фестер шёл, насвистывая какой-то фальшивый мотив. Уэнсдей — молча, холодным шагом, будто вела собственные мысли на допрос. — Слушай, племяшка, — не выдержал Фестер, — я, конечно, люблю драму, но кто вообще эта блондинистая неведомая хищница? Она выглядела так, будто собралась либо всех нас спасти, либо сожрать. Я в любом случае «за». — Замолчи, — отрезала Уэнсдей. Фестер обиженно поднял руки: — Ладно-ладно. Но ты не сможешь отрицать, что у неё был фирменный «эффектный вход». Я чуть не влюбился. Она его не слушала. Внутри всё кипело. Каждый сон, каждое видение, каждая встреча с Гуди теперь вспыхивали в памяти иначе. Та что была как тень за спиной Аддамс, оказалась живой. Настоящей. Эрика. Имя разрезало её сознание, как игла. Улицы Сан-Франциско, обычно полные звуков, будто вымерли. Даже ветер затаился, словно боялся потревожить силу, что только что прошла через дом Синклеров. Фестер нервно поправил воротник своего длинного плаща, от которого ещё шли едва заметные электрические искры. — Ну, племяшка… если честно, я привык ко всяким жутким вещам. Призраки, пиявки размером с питона, твой папа утром до кофе… — он понизил голос, оглядываясь. — Но эта мадам… она другая. — Я знаю, — Уэнсдей шла впереди, руки сложены за спиной, как будто они только что вышли из театра, а не из логова стаи. — Я видела её раньше. Фестер моргнул. — Что? Где? — Во сне. Сначала с Гуди, а потом… она появилась рядом. Человеком. И волком. — голос Уэнсдей был ровен, но в глазах вспыхнуло холодное предчувствие. — Я кажется знаю кто она. Но такое даже для меня слишком. И самое главное, она держит дневник. Они добрались до машины, припаркованной за несколько кварталов от владений Синклеров. Фестер плюхнулся на пассажирское сиденье, достал из кармана шоколадку и с хрустом развернул её. — Провал. — Он смаковал слово, будто оно было конфетой. — Ни дневника, ни кулона. Одни волки с комплексами. Уэнсдей завела мотор. Фары прорезали туман. Но дорога перед глазами расплывалась — не от слабости, а от тяжести мыслей. — Это не был провал, — тихо сказала она. Фестер перестал жевать. — Ага. Ну да. Конечно. Мы чуть не стали собачьим ужином, но давай назовём это «стратегическим успехом». — Я видела её, — голос Уэнсдей был низким, почти глухим. — Ту, что стояла рядом с Гуди. Ту, что жила в моих снах. И она существует. Фестер уставился на неё, потом снова в окно. — Хм. Ну, если твои сны начинают материализоваться, мне стоит держать под рукой огнемёт. Мало ли что. Она не ответила. Только крепче сжала руль. Машина вынесла их за пределы территории оборотней в сторону города. Позади оставались дома, огни и запах волчьей территории. Впереди — длинная дорога. Но впервые за долгое время Уэнсдей не знала, куда именно она приведёт. В груди всё ещё горел холодный след. Эрика исчезла, но её присутствие не покидало. — Это только начало, — прошептала Уэнсдей, так тихо, что даже Фестер не расслышал. И ночь сомкнулась над ними, утаив в себе обещание новой встречи. — Слушай, детка. Ты знаешь, что я ради тебя в любое пекло полезу. Но ты хоть понимаешь, что происходит? Эта женщина — как… как ходячая тень. Даже волки дрожали. — Тем более, я должна её найти, — ответила Уэнсдей так, будто речь шла о простом уроке фехтования. — Если она говорит правду, дневник у неё. А дневник — это ключ. Фестер почесал лысину, издав тихий треск электричества. — А если это ловушка? — Тогда я попаду в ловушку. — Уэнсдей чуть приподняла уголок губ. — И постараюсь задушить её изнутри. Фестер уставился на неё, потом громко расхохотался. — О, моя маленькая Аддамс. В тебе есть вся прелесть безрассудства нашей семьи. --- Она не растворилась в тумане. Эрика просто двигалась слишком быстро, чтобы глаз смертного волка мог за ней уследить. В нескольких кварталах, там, где ухабистая дорога переходила в старый асфальт, её ждал мотоцикл — чёрный, массивный, как кусок ночи. Эрика резко села на сиденье, но не завела мотор. Её тело, только что источавшее силу, способную остановить стаю и даже самого Вожака, теперь дрожало от напряжения. Она опустила голову, спрятав лицо в ладонях. Кулон на её шее, всё ещё тёплый от недавней активации, теперь пульсировал болью. Девочка. Уэнсдей. Её глаза были цвета ночного, безлунного неба, но стоило ей вспомнить холодный, пронзительный взгляд Уэнсдей, как боль сжигала изнутри. Это было не просто сходство. Тот же шёлк волос, что при свете уличных фонарей отливал серебром. Две идеальные косы, заплетенные на тот же манер, что и у её любимой. Та же острая, жестокая решимость. И, что самое невыносимое — запах. Нежный, едва уловимый запах тьмы и старой бумаги, который она помнила по ночам, проведённым рядом с Гуди. Запах Ведьмы Аддамс, который, казалось, перешёл от матери к дочери. Эрика сглотнула сухой, горький ком. Четыреста лет она запечатывала эмоции. Четыреста лет наблюдала издалека, чтобы не сломаться. И вот, один взгляд этой маленькой, бесстрашной девочки разрушил всю её броню. — Прости меня, Гуди, — прошептала она в пустоту, голос её был хриплым и полным слёз, которых она не позволяла себе пролить. — Я так устала. Она с силой выпрямилась. Боль никуда не делась, но её волчья решимость взяла верх. Она не могла позволить себе сломаться сейчас. Не тогда, когда возмездие за все её страдания, было так близко. Эрика резко повернула ключ зажигания. Двигатель мотоцикла зарычал, как загнанный в угол зверь. Она должна была проверить их. Убедиться, что Уэнсдей достаточно сильна, чтобы выбраться из города, преследуемая волками. С силой стиснув челюсти, чтобы подавить дрожь, Эрика сорвалась с места, уходя в ночь по извилистым улицам Сан-Франциско. Она ехала быстро, но осторожно, зная, что ей нужно создать идеальное место для их следующей встречи. Ей нужно было пол часа. Пол часа, чтобы найти идеальный капкан, и пол часа, чтобы снова надеть свою маску Древней Альфы. --- Двигатель давился предсмертным хрипом, словно тоже не хотел везти их вглубь этой истории. Фестер краем глаза следил за племянницей. — Ты знаешь, я всегда любил вас с Пагсли, — вдруг сказал он. — Вы для меня — как собственные дети. Если уж всё это окажется слишком опасным… я не позволю, чтобы ты осталась одна в этом безумии. Уэнсдей молчала какое-то время, всматриваясь в ночные огни города. — Я никогда не бываю одна, — наконец ответила она. — Даже когда хочу этого. Фестер чуть улыбнулся, понимая, о ком она говорит. И в этот миг Уэнсдей снова почувствовала знакомый холод. Её веки потяжелели, сознание погрузилось в вязкую тьму. В последний момент она успела заглушить мотор. Фестер сориентировался моментально и перехватив руль с пассажирского сидения, поставил машину на ручник. Она знала — видение идёт. На этот раз не было Гуди. Лишь лунный свет, отбрасывающий длинные тени. И в этих тенях стояла она — женщина с синими глазами. Волчица и человек в одном облике, то и другое прорывалось сквозь неё, словно мир не мог выбрать, кем она должна быть. Эрика подошла ближе, её голос дрожал — не от страха, а от силы, сдерживаемой веками. — Я не могла прийти раньше, — произнесла она. — Гуди сказала мне ждать, пока ты перестанешь бежать от своей судьбы. Пока Энид — не примет свою. В её глазах отразился свет луны, почти такой же, как янтарный отблеск в глазах Уэнсдей. — Теперь вы обе знаете, кто вы. И потому я здесь. Уэнсдей ощутила, как внутри неё вспыхнуло понимание — ледяное, острое, неизбежное. Всё это время кто-то наблюдал издалека. Не потому, что им было всё равно — а потому, что раньше было нельзя. — Уэнсдей… — её голос прозвучал в пустоте. — Я — твой ответ. Но и твоя погибель. Ты готова принять обе стороны? Девушка не моргнула, слова выходили с трудом — собственный язык не желал слушаться её. — Я готова принять только правду. Женщина улыбнулась усталой улыбкой, в которой было больше вечности, чем жизни. — Тогда следуй за мной. Но запомни — за каждое знание платят кровью. И свет лопнул, утягивая Уэнсдей обратно в реальность. Она резко распахнула глаза в салоне машины, а Фестер встревоженно тряс её за плечо. — Эй! Ты там в порядке? Она села ровно, холодно, почти без эмоций. — Мы должны найти её. Немедленно. — Тогда давай я пересяду за руль. — он открыл дверцу машины и соскочил на асфальт. — А то как бы ты нас на встречу с Гуди не отправила раньше времени. Уэнсдей молча перелезла через коробку передач. Фестер с тяжёлым вдохом упал на водительское сидение и вздохнув повернул ключ зажигания. — Отлично. Значит, вперёд — к блондинке с драматичными замашками. Машина рванула в ночь, а город Сан-Франциско уже поглощал их в свои тени. Он был не тем городом, что спал спокойно. Здесь, среди его многоуровневых улиц и мостов, волки чувствовали себя хозяевами. И Уэнсдей знала — стая уже идёт по их следу. Дорога вела вниз — к центру. Ночь была густой и светлой. Фары фургона, будто люстры в зале кривых зеркал, отбрасывали карикатурные тени на бетонное тело сонного города. Девушка сидела молча, сжимая кинжал. Её пальцы всё ещё пахли серой пылью. Фестер бросил на неё взгляд: — Я тебя знаю, племяшка. Если ты молчишь дольше трёх минут — значит, ты уже что-то замышляешь. — Думаю, — коротко ответила она. — О красотке из сна? — Не смей. — О, значит, это все-таки она. Теперь всё ясно. Она проигнорировала. Внутри было чувство, что Эрика не просто спасла их. Что её появление что-то запустило. Механизм, древний, как само проклятие Аддамсов. Фестер продолжал шутить, но Уэнсдей чувствовала — их не отпустили. За машиной шёл след. Стая. И, где-то глубже, другое — тонкое, пульсирующее ощущение. Не угроза. Присутствие. Её не оставили одну. И Уэнсдей была права. Чёрный Charley Davidson 95 года держался позади них. Колеса плавно разрезали мостовую, словно не касались земли, и даже рев мотора не тревожил неоновые улицы ночного города. Стая думала, что ведёт охоту. Но на самом деле — это она позволяла им идти вперёд, ожидая, когда судьба снова откроет дверь. Фестер припарковал машину у старого парка, заросшего кустарником. Тишина здесь была неестественной, будто весь город вокруг вымер. То же напряжение в воздухе, что было когда Эрика встала между ней и стаей. Уэнсдей поняла. Это не случайность. Волчица выбрала это место. Она вела их. — Кажется у нас гости, — Фестер спокойно откинулся на спинку сидения, доставая свой любимый электрошокер. — Знаю, — брюнетка взяла в руки серебряный клинок. — Они ведут нас от самого особняка. Хотя, нет… — тихо поправила Уэнсдей, глядя в зеркало заднего вида, словно видела там не волков, а Эрику. — Она привела их сюда. Она привела нас к ним. Фестер моргнул, его улыбка исчезла. — Что будем делать? — мужчина посмотрел на племянницу. — Пусть они не обращаются, но сила там не маленькая, раз они держались нас так долго и уверенно. И их там немало. — Завтра всего лишь новолуние. — девушка поднесла оружие к своему лицу. — Максимум, на что они сейчас способны, это попугать когтями и клыками. Полноценно они не обратятся. — Походу племяшка, интеллектом наши блохастые друзья не блещут. — Фестер безумно улыбнулся, электрошокером пуская разряд в свою руку. — Два раза на одну и ту же проводку, могу наступать только я. — Выходим. — сказала Уэнсдей, доставая второй клинок из сумки. Он вышел первым, оглядываясь, ладонь легла на рукоять электрошокера — его любимой игрушки. Уэнсдей сделала шаг вперёд — и в тот же миг тень вырвалась из-за деревьев. Вроде человек, но неественно неправильный. Волчица — форма человека, а глаза зверя. Мать Энид. Эстер. — Ты думаешь что всемогуща? — без прелюдии начала Эстер, её голос прозвучал в воздухе, словно рычание. — Девочка, что крадёт у меня дочь. Аддамс. — Я не краду, — холодно ответила Уэнсдей. — Я защищаю. Вокруг начали появляться другие волки. Все массивные, мускулистые и злые, с расправленными плечами и хищным блеском в глазах. Их тела дрожали от сдерживаемого ярости — но Уэнсдей даже глазом не моргнула. Фестер поднял руки. — Ну-ка, спокойно! Никто никого не ест, пока я не сказал! — А ты вмешался туда, где не твоё место, человек, — мать Энид шагнула ближе, окидывая Фестера презренным взглядом. Её пальцы дрожали, когти почти прорезались сквозь кожу. — Уходи. Оставь её нам. Иначе я разорву тебя здесь и сейчас. Уэнсдей сделала шаг вперёд, закрывая собой дядю. — Попробуй. Тишина натянулась, как струна. И в следующее мгновение всё взорвалось: первый волк бросился вперёд. Фестер ударил током — запах озона разнёсся по воздуху, тело противника отлетело в сторону. Уэнсдей, не дрогнув, вытащила нож и встретила второго. Холодная сталь блеснула в свете фонаря, кровь хлынула тёмным росчерком. И тут она почувствовала дыхание за спиной. Мать Энид — стремительная, как буря, когти уже нацелились в её горло. Уэнсдей отскочила в последний момент. Брюнетка стояла напротив матери Энид, пальцы скользнули по рукояти ножа — никакого оружия ей не требовалось. Одного взгляда хватило, чтобы искры вспыхнули между ними, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты оскорбляешь наш род, девчонка, — голос матери Синклер гремел, словно удар колокола. — Оборотень не принадлежит ведьме. Волчица должна быть со своей стаей. — Забавно, — холодно ответила Уэнсдей, сдвигаясь вперёд на шаг, — стая, которая первой предаст. Мгновение — и из темноты выступили ещё силуэты. Десятки глаз сверкнули янтарём. Волки окружали их, но времени на страх не было. Фестер шагнул вперёд, сверкая лампочкой, которую зачем-то держал в зубах. — Ах, семейная драма… ну что ж, пора зажечь вечер! Он выдернул из-за пазухи массивный электрошокер, и в воздухе вспыхнула синяя дуга. Первый волк, прыгнувший на него, завыл, получив заряд, и отлетел к стене. Уэнсдей стиснула клинок, но внезапно почувствовала — нечто изменилось в воздухе. Тень, мягкая, как шелк, но в то же время плотная, как сталь, появилась словно из воздуха. Время замедлилось. Она сорвалась с крыши ближайшего здания, словно сама ночь упала на землю. Удар — и мать Энид отлетела в сторону. Перед Уэнсдей встала женщина. Та самая. Эрика. Её глаза сверкнули синим светом, лицо наполовину скрыто тенью, а за спиной мерцал силуэт волчицы — прозрачный, но ощутимый. — Довольно, — её голос пронёсся, как удар колокола. — Эта девочка не твоя добыча. Волки вокруг застыли. Даже мать Энид, поднявшись на ноги, не решилась сразу атаковать снова. — Спрашиваю во второй раз. Кто ты такая, чтобы вмешиваться?! — прорычала она. Эрика повернулась к ней, и в её взгляде было нечто древнее, что пробрало всех до костей. — Та, кто помнит больше, чем ты можешь представить. И та, кто не позволит тебе погубить свою дочь. Фестер, тяжело дыша, прошептал: — Племяшка… я так и знал. Призраки прошлого всегда приходят вовремя. Уэнсдей смотрела на неё, и её сердце билось слишком быстро. Она понимала — эта встреча — начало. Женщина с заплетённой в косу светлой гривой. Голубые глаза, холодные и печальные. На её шее переливался кулон — волк, воющий на луну. «Артефакт» — осознала Уэнсдей. Она двигалась беззвучно, и ни один оборотень не поднял головы, когда её запах прорезал воздух. Сила, заставляющая повиноваться. Тогда стая зарычала в унисон — от страха, не от ярости. — Достаточно, — её голос был низок и спокоен, но от него даже Фестер чуть дрогнул. — Уберите когти. — Ты… — мать Энид сделала шаг назад, глаза расширились в осознании, будто она увидела призрака. — Эрика Синклер?.. Но… ты не могла… — Я могла, — коротко ответила та. — И я здесь. В тот миг, когда волки снова рванулись вперёд, Уэнсдей оказалась рядом с Эрикой. Их движения совпали, словно они тренировались годами: один недозверь прыгнул — нож Уэнсдей вспорол ему бок, второй ринулся — и Эрика откинула его простым ударом руки, с нечеловеческой силой. Фестер, смеясь, пускал искры направо и налево. — Вот это вечеринка! Аддамсы всегда знали, как сделать семейные посиделки незабываемыми! Время словно сжалось. Всё происходило быстро: крики, удары, запах крови и озона. Но когда шум стих, стая не смела приблизиться. Они отступили, рыча и сверкая глазами, но не решались напасть снова. Мать Энид шагнула вперёд, но её голос дрогнул: — Ты… предала наш род. Эрика вскинула голову, её глаза засветились внутренним светом, а голос был спокоен, почти печален: — Я исполняю клятву. Гуди спасла меня — я спасу её потомков. Даже если придётся встать против всех вас. — Ее лицо омрачилось тенью воспоминаний. — Вы первыми предали сами себя, много лет назад. Когда поверили человеку. Тишина упала тяжёлым грузом. Уэнсдей почувствовала, как холодок пробежал по её коже. Она впервые увидела — не легенду, не имя из дневников, не тень за спиной Гуди, а живую силу, которая стояла рядом. Эрика медленно повернула голову к ней. — Ты похожа на неё, — прошептала она. — На Гуди. Но иная. Более тёмная. Более острая. На мгновение их взгляды встретились, и Уэнсдей впервые за долгое время почувствовала дрожь в пальцах — не от страха, от предчувствия. — Как ты можешь быть жива?.. — голос Уэнсдей дрожал, что бывало редко. — Кто же ты? Эрика смотрит в упор, её глаза — небесное пламя. — Та, кого ты видела во снах. Но не потому, что я там жила. А потому, что ты — зов, на который я ждала ответ столетия. — Так… — выдохнула Уэнсдей. — Ты пришла из сна? — Нет, — ответила та, едва заметно улыбнувшись. — Это ты пришла туда, где я ждала. И именно в этот миг она поняла: поездка в Сан-Франциско изменила всё. Здесь решится не только судьба Энид, но и её собственная. Волки отступали, но воздух вокруг дрожал, натянутый до предела. Внутри мелькнуло чувство — вот-вот произойдёт нечто большее, чем просто схватка. И тогда случилось. Уэнсдей, сжимая нож, вдруг ощутила, как в груди волчицей зарычала тоска. Не её собственная. Не чужая. Их общая. Она вскинула голову — и на краткое, невозможное мгновение сквозь гул в ушах, дым и свечение кулона Эрики она увидела её. Волчицу, оставшуюся в поместье. Небесные глаза, горящие, как две луны в темноте. Энид смотрела прямо на неё. Но это был не просто образ. Это был Зов. Не призыв к стае, а единственный, сфокусированный крик, нацеленный в её душу. Уэнсдей физически ощутила, как невидимая, жгучая нить протянулась через сотни миль и зацепилась за её собственное сердце. Эрика тоже застыла. Взгляд её пересёкся с волчьим, и между ними, тремя — древней, живой и ещё совсем юной — протянулась нить. Необъяснимая, тяжёлая, почти болезненная — та самая Роковая Связь, которую Уэнсдей годами так отчаянно пыталась не пустить в свою душу. Энид вздрогнула в своей комнате в поместье Аддамсов, опрокинув стул, и с рыком ударилась лбом в стену, будто хотела прорваться к Уэнсдей через пространство. А её рык в Джерико стал эхом того Зова, что услышала Уэнсдей в Сан-Франциско. Её тело дрожало от невыносимой силы, но внутри бушевало что-то большее, чем гнев. Связь. В тот же миг Уэнсдей шагнула назад, не в силах отвести глаз. Она видела сразу двоих: Эрику, с кулоном, горящим на её груди, и волчицу — свою волчицу, которая смотрела на неё сквозь расстояние. Они втроём оказались в одной точке, хотя разделяли их сотни миль. И мир на миг замер. Даже стая оборотней опустила головы, сбитая с толку этим странным, непостижимым явлением. — Вот оно, — тихо сказала Эрика, её голос прозвучал, как приговор и обещание одновременно. — Кровь выбрала. Зов пришёл. Связь не разорвать.