Affecticide

Слова учительницы литературы расплывались в ушах неопределенной монотонной мутью. Виктор пытался сосредоточиться на схеме, которую чертил на полях тетради, но назойливый шепот одноклассников действовал ему на нервы, как скрежет ногтя по стеклу. Он ловил себя на том, что считает количество вздохов за спиной — три за последние пять минут, — и это раздражало его еще сильнее. Бесполезная трата когнитивных ресурсов. — Медарда, пожалуйста, следующее стихотворение, — произнесла учительница, и по классу пробежал одобрительный гул, вырвавший Виктора из плена бессмысленных подсчетов. Мэл представительно поднялась со своего места в центре класса. Она не шла — она парила над землей, и даже школьная форма сидела на ней так, будто это было дизайнерское платье. В её руках не было учебника — лишь листок с распечаткой. Она встала перед классом, легко откинула волосы и начала читать. Голос у неё был бархатным, нарочито выразительным. «...И пусть миры сойдутся, чтоб нас с тобой разнять, Любви закономерность не смогут отрицать...» Виктор безучастно смотрел на доску, мысленно прокручивая вчерашнюю цепочку синтеза, но его взгляд, против его воли, сам собой сместился вправо — к Джейсу. Талис сидел через два ряда от него, развернувшись всем корпусом к Мэл. Он не просто слушал — он впитывал каждое слово. Его обычно ясные, смеющиеся глаза сейчас были прикованы к ней с таким обожанием, что у Виктора внутри всё похолодело. На его губах застыла невесомая улыбка — намного трепетнее той, с которой он улыбался, глядя на удачно проведённую химическую реакцию. Слоги стихотворения слеплялись в одну сплошную бессмыслицу. Виктор пытался отгородиться от этого липкого кома, мысленно повторяя складную химическую цепочку, но она неизбежно рвалась. В груди заныло знакомое, тупое чувство, и его сознание тут же внутренне содрогнулось от этой слабости, от этой вспышки чистой эмоции. «Оценить шансы», — пронеслось в голове обрывком чьей-то фразы, услышанной когда-то по телевизору, где говорили о скачках. Или о спортивных соревнованиях. Неважно. Идея упала на благодатную почву. Да, это был идеальный инструмент. Любовь — это не чувство, это игра со своими правилами, участниками и вероятностями исхода. А раз это игра, то её можно просчитать. Новый безжалостный алгоритм был запущен. Итак, кто же из них двоих выиграет в забеге, в котором главный приз — Джейс Талис? Для начала — расчёт коэффициентов. Мэл Медарда выступила блистательным фаворитом. Сильные стороны — идеальное здоровье, королевская уверенность, общепризнанная красота, общие с Джейсом интересы — спорт, светская жизнь. Коэффициент: 1.2. Виктор Беллман в свою очередь стал однозначным андердогом. Много минусов — хромота и трость, социальная неловкость чужака, бледность и шрамы, нишевые интересы — химия, книги. Коэффициент: 100 000. Поставив на Мэл 100 монет, он выиграл бы 120. Всего лишь +20 к своей ставке, но вероятность этого исхода была почти стопроцентной. Поставив 100 монет на себя, он выиграл бы 10 000 000. Фантастические +9 999 900. Но сделать такую ставку значило бы сжечь деньги с вероятностью 99.999%. Осознанно, добровольно и безвозвратно. Острая боль сжала ему горло. Он мысленно положил свои сто монет на стол перед Мэл и признал её победу ещё до старта забега. Стал соучастником собственного поражения. Его разум, его последнее прибежище, предало его, выбрав сторону фаворита. Мэл закончила чтение. Аплодисменты были оглушительными. Джейс смотрел на нее, завороженный, его взгляд кричал: "Смотрите, это победитель! Верная ставка!". А Виктор сидел, задушенный тишиной внутри себя. Он только что мысленно сделал самую разумную ставку в своей жизни. И проиграл самого себя. *** Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь скрипом стула под весом и легким шуршанием страниц. Его взгляд скользил по схемам, где μ-рецепторы обозначались как крошечные ворота в нервной системе — молекулярные мишени, способные заблокировать боль и подарить эйфорию, ценой неизбежной зависимости. Он мысленно представлял, как внешний лиганд, словно ключ, встраивается в замок белка, запуская каскад реакций, которые мозг наивно принимает за счастье. Это была иллюзия, химический обман… но какой же совершенный по своей механике. Стук в дверь был негромким, почти вежливым, но все равно заставил вздрогнуть, окуная юношу из приятных размышлений обратно в холодную реальность, где правила были хаотичны и непонятны. — Войди, — голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Дверь открылась, и на пороге возникла мать. Она выглядела уставшей, словно только что вернулась с работы, но в глазах таилось какое-то твердое намерение. Ее взгляд скользнул по разбросанным книгам, по сгорбленной фигуре сына, и задержался на лице лишь на секунду. — Виктор, нам нужно сходить в ателье, — произнесла она ровно, без предисловий. — Тебе нужен костюм. Или, как там это сейчас называется… фрак. Для школьного бала. Он смотрел на нее, не понимая. Слова доходили до сознания с задержкой. Бал? Костюм? Это было настолько абсурдно и далеко от его нынешнего мира, что мозг отказывался это обрабатывать. — Какого бала? — наконец выдавил он, откладывая ручку. — И откуда ты вообще узнала? Она вздохнула, легкий, почти неслышный звук, полный не столько раздражения, сколько скрываемой обязанности. — Мне пришло сообщение от вашего классного руководителя, Хеймердингера. Он напомнил всем родителям, что мероприятие важное, и внешний вид учащихся должен соответствовать. Очень вежливо и организовано, — она сделала небольшую паузу, давая ему осознать информацию. — Я ценю такое внимание со стороны школы. Вот как. Профессор. Конечно же. Его всеобъемлющая забота не знала границ. Виктор почувствовал, как по спине пробежала холодная волна ярости, смешанной с паникой. — Я не пойду, — сказал он тихо, но твердо, глядя в окно, а не на нее. — Мне там нечего делать. Это пустая трата времени. Он ждал упреков, давления, может быть даже скандала. Но мать лишь молчала несколько секунд, изучая его. Она знала его слишком хорошо. Знала все его защиты. — Виктор, — ее голос стал мягче, но в нем не было тепла. — Это не вопрос твоего «хочу» или «не хочу». Это часть учебного процесса. Ты теперь учишься в элитной гимназии, и такие вещи — часть программы. Неучастие будет выглядеть… странно. Он уже открывал рот, чтобы возразить, но она его опередила. — Ты думаешь, я не понимаю? — она сделала шаг в комнату. — Я понимаю. Тебе неловко. Ты не любишь такие мероприятия. Но подумай: ты получил уникальный шанс учиться здесь. Бесплатно. За счет своих способностей. И теперь твоя задача — не только учиться, но и… показать, что они не зря в тебе поверили. Что ты часть коллектива. Она говорила спокойно, ее слова били точно в цель. Она апеллировала не к эмоциям, а к долгу, к логике, к его же собственному прагматизму. — Ты же хочешь, чтобы у тебя не было проблем? Чтобы классный руководитель и директор продолжали тебя уважать? — она наклонила голову. — Игнорирование такого события — это демонстративное неуважение к правилам школы. Ты действительно хочешь портить отношения из-за одного вечера? Виктор молчал. Его аргументы рассыпались в прах. Она была права. Всесильный Хеймердингер с его добродушными усами… Его отношение к нему было тем немногим, что он ценил в этой новой жизни. Рисковать этим из-за своего страха, своей ущербности? Это просто глупо. Мать увидела его колебание и нанесла завершающий удар. — И кроме того, — произнесла она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки чего-то, что можно было принять за попытку найти общий интерес. — Это инвестиция в твое будущее. Хороший костюм пригодится не только на школьном балу. На научных конференциях, на вручении наград… Ты же планируешь дальше развиваться в этом направлении? Такой костюм — это часть образа успешного молодого ученого. Он обреченно прикрыл глаза. Логика была безупречна. Железная логика, против которой не попрешь. Он чувствовал себя загнанным в угол. — Хорошо, — выдохнул он, сдаваясь. Слово прозвучало глухо, почти безжизненно. — Я согласен. Пошли купим этот… фрак. — Отлично, — кивнула мать, и на ее лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения от решенной задачи. Облегчения, что очередная потенциальная проблема улажена. — Одевайся, я жду в машине. Дверь закрылась. Виктор остался сидеть в тишине, ощущая тяжесть на душе, куда более гнетущую, чем физическая боль в ноге. Он только что добровольно согласился на собственную пытку. И самое ужасное, что он понимал — его мать с ее логикой, была абсолютно права. *** Машина остановилась у невысокого здания с лаконичной вывеской «Atelier Bernard». Стеклянная витрина, строгие манекены в элегантных позах, никаких скидочных стикеров и кричащих рекламных объявлений. Здесь царила дорогая сдержанность — роскошь, которую они обычно не могли себе позволить. От данного факта стало еще более неловко. Мать вышла из машины с видом человека, который знает, куда и зачем идет. Виктор, опираясь на трость, следовал за ней, чувствуя, как с каждым шагом нарастает внутреннее сопротивление. Дверь открылась беззвучно, и их встретил прохладный воздух, пахнущий дорогой кожей и свежим текстилем. — Здравствуйте, для молодого человека, — без лишних вопросов обратилась мать к подошедшему консультанту. Его беглый, оценивающий взгляд скользнул по Виктору, задержался на трости на долю секунды и вернулся к матери, выражая вежливую, профессиональную заинтересованность. — Нам нужен классический фрак. Для торжественного мероприятия. — Конечно, пройдемте, пожалуйста. К нам как раз поступила коллекция отличного кроя. Мать кивнула и, не глядя на Виктора, пошла за консультантом. Ее пальцы скользнули по ткани костюма, оценивая плотность плетения и качество подкладки, но она так и не обернулась, чтобы встретиться с взглядом сына, прочесть в его глазах немую мольбу о пощаде. Она не стала спрашивать его мнения. Она видела цель: приобрести атрибут, соответствующий статусу гимназии. Виктор же чувствовал себя безликим манекеном, чье единственное предназначение — молча носить на себе выбранную для него тряпку. Наконец, были выбраны три варианта: темно-синий, почти черный бархат, классический черный шерстяной, и еще один, с едва заметной полоской — рекомендованный сотрудником после просьбы матери показать что-то «посовременнее». — Примерочная здесь, — консультант галантно указал путь. Пытка началась. Узкая кабинка, вопреки логике, казалась ему душной и тесной, словно стены, обитые мягкой тканью, медленно сходились, чтобы раздавить его. Огромное, безжалостное зеркало во всю стену отражало каждую деталь, которую он так тщательно скрывал под мешковатой одеждой. До безумия яркий свет ламп бил прямо в глаза, не оставляя места теням, в которых можно было бы укрыться. Виктор старался не смотреть в зеркало, сосредотачивая взгляд на узоре на полу или на собственных пальцах, расстегивающих пуговицы рубашки, но периферией зрения он все равно ловил отражение — бледное, испуганное лицо, слишком острые ключицы, худые плечи. Первый фрак сидел мешковато, подчеркивая субтильность. Консультант, щелкая языком, сделал пометку о необходимости ушить. Второй — наоборот, жал в плечах, и когда Виктор повернулся, ткань натянулась на спине, подчеркивая каждое движение лопаток. Это было отвратительно. В этих дорогих костюмах он видел лишь карикатуру на себя — жалкого и нескладного. Мать время от времени откидывала шторку, бросала беглый, критический взгляд. — Нет, этот цвет не идет. Попробуем тот, с полоской. — Рукава длинноваты. Это можно поправить? Ее комментарии были деловыми, безэмоциональными. Она оценивала товар, а не сына. «Талия сидит хорошо», — констатировала она, и Виктору стало физически тошно. Он был объектом. Вещью, которую подгоняют под стандарты. После бесконечной череды пиджаков и брюк, которые странно висели на его неправильной ноге, был выбран черный, строгий костюм, без излишеств. Ткань была тяжелой и неприятно холодной на коже. — Отличный выбор, — улыбнулся консультант. — Будем делать подгонку по фигуре. Заберете через пару дней. Мать кивнула, доставая кошелек. Вопрос о цене даже не поднимался. Это было платой за ее веру в то, что сделала достаточно для благополучия своей семьи. Они вышли из бутика. Вечерело. Хромой юноша молча упал на пассажирское сиденье, глядя в окно на мелькающие огни и почувствовал себя так, будто прошел через дыбу — не ту, что ломает кости, а ту, что медленно растягивает нервы, пока они не начинают оголенно визжать от каждого прикосновения. Дверь со стороны водителя открылась, и в салон ворвался уличный шум, тут же стихнувший после того, как мать села за руль и захлопнула ее. В машине воцарилась густая, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. *** Воздух в лаборатории был сладковато-едким, пропахшим хлороформом и озоном от искрящей высоковольтной установки для электрофореза. В тигле на магнитной мешалке булькала вязкая жидкость цвета темного янтаря, а от нее тянулись хитросплетения стеклянных трубок к холодильнику, где по стенкам стекали тяжелые, обогащенные капли конденсата. Виктор, с лицом, застывшим в маске предельной концентрации, с помощью шприца вводил в реакционную смесь крошечную, точно выверенную порцию катализатора — хлорида олова (II). Его рука в латексной перчатке не дрогнула ни на миллиметр. — Скорость добавления критична, — его голос прозвучал приглушенно, больше для себя, чем для напарника. — Любое превышение — и вместо флуоресцентного комплекса мы получим бесполезный осадок. Рядом, уставившись в монитор УФ-спектрометра, сидел Джейс. Он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и его лицо озарила широкая, победоносная улыбка. — Ничего себе скачок! Смотри-ка, поглощение на отметке 430 нанометров только что увеличилось вдвое! — он повернулся к Виктору, его янтарные глаза сияли от восторга. — Это же оно, да? Наш «охотник за дофамином» начинает формировать хелатный комплекс? Я же говорил, что повышение pH сработает! Виктор, не отрывая взгляда от капельной воронки, лишь едва заметно скривил губы. — Твой энтузиазм преждевременен, Талис. Это подтверждает лишь промежуточную стабилизацию лиганда. — Он аккуратно повернул кран воронки, уменьшая поток. — Теперь самое сложное. Нужно добиться полной циклизации молекулы, чтобы она замкнулась в ту самую «ловушку». Один неверный шаг — и все развалится на составляющие, даже не успев проявить флуоресценцию. — Ох, прости, профессор, — с наигранным смирением парировал Джейс, но улыбка не сходила с его лица. Он встал и подошел к установке, заглядывая в колбу. — Просто представь, Вик! Если у нас получится... Мы создадим молекулу, которая будет светиться в тот самый момент, когда в синапсе появится дофамин. Мы сможем буквально увидеть сигнал удовольствия или предвкушения. Это же... маленькая революция! «Мы». От этого слова по спине Виктора пробежал предательски-приятный холодок. Он ненавидел эту свою слабость. Ненавидел то, как его собственный мозг, этот орган, который он стремился поставить под тотальный контроль, выдавал выброс дофамина в ответ на простое слово «мы» и сияющие глаза Джейса. — Революцию делают не предположения, а воспроизводимые данные, — отрезал он, стараясь, чтобы голос звучал сухо и бесстрастно. — Подавай мне ацетатный буфер. Медленно. Они работали в идеальном, слаженном ритме, как две шестеренки в одном механизме. Джейс считывал показания и подавал реактивы, Виктор вносил коррективы, его тихие, отточенные реплики были контрапунктом энергичной манере напарника. В эти минуты Виктор почти чувствовал себя... целым. Равным. Нужным. Идиллия длилась еще с полчаса. Виктор как раз записывал в лабораторный журнал очередную серию измерений, как вдруг Джейс отвлекся от калькулятора и бросил взгляд на свои наручные часы. — Черт! — Его улыбка мгновенно сменилась паникой. — Да быть не может! Виктор поднял на него вопрошающий взгляд, занося над журналом ручку. — Танцы! — почти простонал Джейс, срываясь с места и начиная лихорадочно снимать халат. — У меня же через пять минут репетиция. Бал, помнишь? Совсем вылетело из головы! Слово «бал» прозвучало как выстрел. Виктор замер. Его руки похолодели, будто резко погруженные в жидкий азот. — А... — было все, что он смог выдавить из себя. Пальцы непроизвольно сжали ручку так, что она затрещала. — Прости, Вик, мне правда очень жаль, — Джейс протер руки салфеткой и схватил со стола рюкзак. — Мы настолько круто сегодня продвинулись! Закончим завтра, обязательно! Ты же сам все запишешь и стабилизируешь реакцию? Виктор молча кивнул, уставившись на колбу, где булькала их «маленькая революция». — Спасибо, ты лучший! — Джейс уже был в дверях. — Удачи! Дверь захлопнулась. Звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем реакционной смеси и гудением приборов, обрушилась на Виктора. Ритм, энергия, свет — все ушло вместе с ним. Сначала — оцепенение. Потом тихое, едва слышное шипение злости начало подниматься из самого нутра, как лава из вулкана. Оно сожгло остатки тепла, сожгло удовлетворение от работы. Их «мы» испарилось. Их «революция» растворилась ради какого-то дурацкого танца. Ради нее. Его взгляд упал на пустую коническую колбу для отходов, стоявшую в раковине. Стекло было толстым, прочным, абсолютно бесстрастным. Без единой мысли, движимый слепой, животной яростью, он рванулся к раковине. Он схватил колбу и с размаху, вложив в бросок всю накопившуюся боль, всю ненависть к своей немощности, к ее легкости, к его слепоте, швырнул ее в металлическую чашу. Грохот был оглушительным. Стекло взорвалось тысячью острых осколков. Один из них, длинный, зазубренный, пролетая мимо, рассек край ладони его правой руки. Адреналин пульсировал в висках. И только потом пришла боль — острая, жгучая. Он медленно поднял руку. Сквозь прозрачный латекс уже проступало алое, живое пятно. Он завороженно смотрел, как его кровь растекается под искусственным материалом. Дрожащими пальцами другой руки он сдернул перчатку. Тонкая струйка крови немедленно выступила из разреза и поползла вниз по бледной коже, огибая тонкие синие вены. Он смотрел на это. Всего лишь царапина. А в голове стучало: он выбрал ее. Всегда будет выбирать их — легких, красивых, целых. Танцы. Смех. Все, чего нет у него. Голова раскалывалась от ярости. Мысль пронеслась острой, отточенной, как скальпель: не вступать в игру. Не соревноваться. Нужно изменить сами правила, отменить игру, вычеркнуть самую причину этого безумия. Если он не мог контролировать чужой выбор, он мог попытаться взять под контроль свой. Неважно как.