Affecticide

Теплая вода обволакивала тело, растворяя в себе остаточное напряжение в мышцах. Виктор полулежал в ванной, закрыв глаза, и лишь макушка и колени выступали над поверхностью, как острова в тёплом, туманном море. Прошло несколько недель. Несколько не совсем спокойных, но размеренных недель, отмеченных тиканьем часов и шелестом страниц. Его жизнь сузилась до идеально отлаженного механизма. Школа. Библиотека. Лаборатория. Дом. В этом четком ритме не было места ни случайностям, ни внезапным срывам. Он научился видеть Скай за несколько поворотов коридора и выбирать другой путь, сворачивать в дверь класса, едва заслышав её шаги сзади. Их взгляды больше не встречались — он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло, а она в ответ научилась смотреть куда-то в область его плеча, её лицо застыло в выражении вежливой, отстранённой учтивости. Гораздо приемлемее, чем тот шокированный восторг или, что было хуже, — жалость, которую он угадывал вначале. Он хоронился не от неё. Он хоронился от памяти о том сбое, о той минуте слабости, когда его рассудок был сметён химическим штормом собственного мозга. Она была живым напоминанием об этом системном сбое. Пострадавшей от отрикошетившего выстрела его эмоций. Всё остальное пространство его жизни было заполнено формулами. Они сплетались в его голове в причудливый, строгий узор, где проект с Джейсом — монументальное исследование нейрохимических коррелятов — соседствовал с его личной, тайной миссией, которой на самом деле было подчинено все остальное. Слова директрисы о «реальных достижениях, а не потенциале» глухо отдавались в висках, подстёгивая. Нужны достижения? Вы их увидите, обязательно. В дополнение он даже выжал из Хеймердингера разрешение на участие в ещё одной, престижной олимпиаде. Профессор, легко нахмурив густые брови, проворчал о непомерной нагрузке, но в итоге сдался, разведя руками: «Ладно, ладно, гений!». И теперь, в редкие минуты покоя, такие как этот, его разум, освобождённый от необходимости решать задачи, продолжал свою невидимую работу. Он мысленно прокручивал цепочки синтеза для «Аффектицида» и сверял гипотетические формулы с данными из статей, которые они разбирали с Джейсом для их общего проекта. Вода остывала. Он медленно провёл рукой по лицу, смывая с ресниц мельчайшие капли, и потянулся к полотенцу. Тишину квартиры вдруг нарушил негромкий, но чёткий звук звонка в дверь. Виктор замер, рука застыла на полотенце. Мать была дома, он слышал, как она ходит по квартире. Послышались шаги, скрип открываемой двери, приглушённые голоса. Один — низкий, спокойный голос матери. Другой… тихий, неуверенный, молодой. Её голос. Сердце один раз коротко и глухо ударило в грудь. Он не дышал, превратившись в слух. — Я… извините, что беспокою, — слова доносились из прихожей, пропущенные через две закрытые двери. — Это к Виктору. Он… забыл в лаборатории конспект. Ложь. Снова. Жалкая и прозрачная. Он ничего не забывал. Это был предлог. Нащупанный ею шанс нарушить хрупкое перемирие молчания. Он не слышал ответа матери, лишь лёгкий шорох и звук, похожий на то, как листы бумаги переходят из рук в руки. Потом — тихое, смущённое «спасибо» и щелчок закрывающейся двери. Шаги матери удалились вглубь квартиры. Всё стихло. Виктор медленно выдохнул, выпуская воздух, которого, казалось, не набирал целую вечность. Он откинулся назад, снова погрузившись в теплую воду, и закрыл глаза, пытаясь вернуть себе ускользающее спокойствие. Но оно уже было нарушено. Вода больше не казалась такой умиротворяющей. В ушах вместо её безмолвия теперь звенела тишина, нарушенная эхом чужого, непрошенного голоса. *** Виктор вышел из ванной уже одетым, с накинутым на голову полотенцем. С его мокрых волос падали крупные капли, иногда попадая на футболку. Не успел он пройти и пары шагов, как вдруг услышал голос матери, доносящийся из кухни. — Одноклассница твоя была. Конспекты какие-то принесла. На столе лежат. Он лишь кивнул, хотя она этого не видела, и прошёл в свою комнату, плотнее прикрыв за собой дверь. Он увидел сразу. Пачка чужих, знакомых конспектов соседствовала рядом с аккуратной стопкой его собственных книг. Отдельное место, с краю, занимал новенький, толстый лабораторный журнал в чёрной строгой обложке. Его сердце пропустило удар, но на этот раз — от предвкушения. Всё остальное мгновенно померкло. Скай и её визит отступили перед главным. Он почти забыл про трость, сделав несколько быстрых, неуклюжих шагов к столу. Его пальцы, ещё немного влажные от воды, потянулись не к конспектам, а к журналу. Он бережно взял его, ощущая под пальцами чуть шершавую поверхность обложки. Его журнал. Его Святой Грааль. Он опустился на стул, откинул полотенце с макушки на плечи и принялся листать страницы. Они были чистыми, идеально белыми, пахли свежей бумагой и возможностями. Здесь он начертит карту своего пути к спасению. Виктор любовно провёл ладонью по развороту, уже мысленно заполняя его химическими уравнениями, графиками, пометками о возможных побочных эффектах, и только потом, словно выполняя ненавистную обязанность, его взгляд скользнул на стопку конспектов. Он потянул её к себе, нахмурившись. Листы были аккуратно перевязаны грубой бечёвкой. Он развязал узел — и что-то маленькое и плоское выскользнуло из-под верёвки, упав на стол с тихим шуршанием. Это была не записка. Это была закладка. Самодельная, из плотного картона. На ней кто-то старательно, почти с научной точностью, зарисовал чёрной тушью… молекулу дофамина. Углеродные кольца, гидроксильные группы — всё было выведено с щепетильной аккуратностью. А внизу, под формулой, мелким, но твёрдым почерком было выведено:

«Страх — это просто молекула. И у каждой молекулы есть свой антагонист. Если захочешь найти его — завтра я после шестого в библиотеке. Всегда твоя, Скай.»

«Страх — это просто молекула». Губы Виктора искривились в беззвучной усмешке. Глупо. Упрощённо до идиотизма. Страх — это каскад реакций, сложнейшая нейронная сеть, а не «просто молекула». И её «антагонист» был не в библиотеке, а на страницах этого чёрного журнала, который он сжимал в руках. Он с раздражением швырнул закладку обратно на стопку конспектов, она соскользнула на край стола и замерла, грозя упасть. Внутри зашевелилось что-то мерзкое, неприятное, то, что он всеми силами пытался закопать внутри — чувство вины. Точно не приду, — промелькнула мысль у него в голове с ледяной ясностью, одерживая победу над едва поднявшимися угрызениями совести. Он с силой раскрыл журнал на первой странице, взял ручку и с наслаждением вывел на идеально чистом листе:

Проект «Аффектицид»

*** Автобус, резко пахнущий бензином и чужой жизнью, выплюнул его у подножия невысокого, но монументального здания из темного стекла и бетона. Над парадным входом висела строгая, без излишеств, вывеска: «Научно-исследовательский институт перспективных материалов им. Т. Хексинга». Это было не похоже на пыльные школьные кабинеты или даже на стерильную лабораторию Хеймердингера. Это было место, где наука была не предметом, а религией. Храм. Виктор сделал шаг вперед, и его трость глухо отдалась по отполированному до зеркального блеска граниту пола. Внутри пахло озоном, холодным металлом и… тишиной. Тишиной концентрации и высокого напряжения. Стеклянные стены открывали вид на лаборатории, где люди в белых халатах, словно жрецы, склонились над приборами, мигающими таинственными огнями. Его пропустили без лишних слов. Девушка на ресепшене лишь кивнула на массивные двери конференц-зала. И вот он уже сидел за одним из длинных столов, застеленных темно-зеленым сукном. Перед ним — белый лист с задачами. Вокруг шептались и потели другие участники — вундеркинды из других гимназий, с умными и напряженными лицами. Они видели в нем соперника. Он же едва замечал их. Он взял ручку. И понеслось. Синтез нового гетероциклического соединения с заданными свойствами? Набросал три возможных пути, выбрал самый элегантный. Кинетика сложной цепной реакции? Его пальцы сами выводили формулы, выводя константы скорости с пугающей легкостью. Он не решал задачи, а раскалывал их. Каждую — как скорлупку грецкого ореха. Сухой, отчетливый щелчок в сознании — и вот уже ядро, чистое знание, лежит перед ним. Щелчок наступал слишком быстро. Слишком легко. Он видел решение практически сразу, как будто ответы были написаны невидимыми чернилами прямо под условием. Стереохимия? Элементарно. Термодинамика необратимых процессов? Логично и предсказуемо. Виктор внезапно почувствовал себя не школьником на олимпиаде, а дирижером, перед которым разложили детские дудочки, в то время как в его голове звучала полная симфония химических элементов и связей. Он закончил за полчаса до окончания выделенного времени, отложил ручку и оглядел зал. Кто-то яростно черкал в черновике, кто-то закусил губу, уставившись в пустоту, одна девушка на соседнем ряду нервно теребила кончик своей косы. И это всё?, — промелькнула у него мысль. Это и есть тот самый уровень, о котором все говорят? Он не чувствовал триумфа. Скорее легкое разочарование, смешанное с растущей решимостью. Если это вершина, на которую все карабкаются, то он... он уже на ней стоит. И с нее открывается вид гораздо дальше. Его взгляд упал на его трость, прислоненную к ножке стола. Хрупкое дерево, резиновый наконечник — символ его немощи. Но в этот миг он чувствовал ее не как обузу, а как посох, как опору для того, кто смотрит поверх голов других, в какую-то другую, еще не изведанную даль. Виктор уверенно схватил разглядываемый ранее предмет, встал и, не глядя по сторонам, направился между столами к тому, где сидела женщина-организатор. Его движение, пусть и подчеркнутое стуком трости, было на удивление легким и быстрым. Он положил перед ней свой лист с решениями. Женщина средних лет в строгих очках подняла на него удивлённый взгляд, затем мельком глянула на часы. — Вы уже заканчиваете? — в её голосе звучало чисто профессиональное, отточенное годами недоумение. — У вас ещё есть время. Может, перепроверите? Часто бывают досадные описки. Виктор покачал головой. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. — Нет, — ответил он просто. — Уже проверял. Она взяла его листок, и её брови поползли вверх по мере того, как она пробегала глазами по странице. Чистый, без единой помарки почерк. Решения — лаконичные, точные, с указанием альтернативных путей там, где это требовалось. Ничего лишнего. Только голая, выверенная до совершенства логика. — Ох, — вырвалось у неё непроизвольно. Она посмотрела на него с новым, оценивающим интересом, затем кивнула, откладывая его работу в отдельную стопку. — Хорошо. Ждите результатов. Он кивнул в ответ и развернулся, чтобы идти. Его взгляд скользнул по залу. Несколько пар глаз, прервавших на секунду свой мучительный труд, с немым вопросом и лёгкой завистью провожали его к выходу. Двери института сами собой раздвинулись перед ним, выпуская его на улицу. Он уже знал результат. Ему не нужно было слышать своё имя из чужих уст, чтобы подтвердить итог, он уже чувствовал его — холодной, уверенной тяжестью внутри. Это была не радость, не ликование, а глубокое, безраздельное знание. Знание того, что он только что без единого выстрела взял крепость.