Affecticide

Утренние лучи солнца безжалостно отсвечивали от отполированного пола гимназического коридора, слепя глаза и заставляя щуриться. Виктор, стараясь идти в такт мерному стуку своей трости, чувствовал, как каждый шаг отзывается в виске тупой, набухшей болью. Бессонная ночь, проведенная не над школьными учебниками, а над серьезной литературой для студентов медицинских вузов, давала о себе знать. Он штудировал основы фармакологии, пытаясь понять принципы действия веществ на организм, искал информацию по методологии исследований — как правильно вести наблюдения, фиксировать данные, чтобы его будущий эксперимент имел хотя бы видимость научного подхода. Пусть его «лабораторный журнал» будет примитивен по меркам академической науки, но он должен был быть строгим, точным и позволить сделать верные выводы из грядущего самонаблюдения. Рядом с Виктором легко и непринужденно вышагивал Джейс, его присутствие ощущалось как постоянный, теплый и слегка назойливый источник энергии. — Ты представляешь, завтра уже Хеллоуин! — оглушительно весело начал он, ломая утреннюю тишину Виктора. — В спортзале будут вешать паутину, привезут гигантскую тыкву... И, говорят, Кейтлин уговорила маму разрешить диджейский пульт. Будет эпично! Он посмотрел на Виктора с ожиданием в глазах. Виктор лишь сильнее сжал рукоять трости. — Я не пойду, — его голос прозвучал приглушенно, но твердо. — Мне хватило общественных мероприятий на этот учебный год. — Ой, да ладно тебе, — Джейс легко отмахнулся, словно смахивая пылинку с плеча. — Бал — это одно. А тут можно просто повеселиться, подурачиться. Никаких смокингов. Ты же не собираешься все свободное время проводить над своими формулами? Виктор молча покачал головой, не в силах даже представить эту бессмысленную, шумную суету. Неловкая пауза повисла между ними на пару шагов. И тогда Джейс, снизив тон голоса, спросил то, что, видимо, давно вертелось у него на языке. — Слушай, я все думал о словах профессора… Что там со Скай? —произнес он осторожно. — Вы… теперь вы не пересекаетесь вообще. Она вся какая-то замкнутая... Все в порядке? Вопрос навалился на Виктора тяжелой, душной волной, от которой перехватило дыхание. Он ощутил, как под грудной костью что-то медленно и неуклонно сжимается. Та вина, что он так старательно закапывал вглубь себя, будто прах в склепе, шевельнулась, потревоженная не к месту сказанным словом. Образ Скай — ее растерянные, полные надежды глаза в свете уличного фонаря — на мгновение вспыхнул перед ним с мучительной яркостью. Он не остановился, но его шаг замедлился, стал еще более скованным. Взгляд устремился куда-то в пространство перед собой, избегая встречи с глазами Джейса. — Все в порядке, — его голос прозвучал ровно, но плоско, как заученная фраза из учебника. — Ничего такого не произошло. Просто... у нас нет тем для разговоров. Он произнес это с такой ледяной, методичной отстраненностью, что у Джейса вытянулось лицо. — Но... — Джейс запнулся, подбирая слова, и его голос прозвучал неуверенно, почти смущенно. — А мне показалось, что после бала вы... ну, как-то иначе общались. Или перестали общаться. Я не врубаюсь, просто что-то явно не так. Он сразу замолчал, увидев, как плечи Виктора напряглись, а пальцы побелели, сжимая рукоять трости. — Тебе показалось, — не оставляя пространства для возражений, закончил Виктор. Он наконец посмотрел на Джейса, но взгляд его был глухим, непроницаемым. — Не стоит придавать значения пустякам, Джейс. Он не стал ждать ответа, лишь кивнул в сторону поворота к кабинету химии. — Мне пора. Профессор ждет к восьми. И, не добавляя больше ничего, он заковылял в сторону класса, оставив Джейса одного в шумном потоке учеников. *** Уроки давно закончились, но гимназия не затихала, а, казалось, взрывалась новым, хаотичным витком жизни. Из актового зала доносились приглушенные удары басов и радостные крики — шла последняя репетиция перед вечеринкой. По коридорам сновали ученики с коробками украшений, макетами летучих мышей и бантами цвета ядовито-оранжевой тыквы. Виктор, прижимая к груди книгу, пробирался сквозь этот предпраздничный хаос к выходу. Его обычный маршрут из библиотеки сегодня был нарушен. Он чувствовал себя не в своей тарелке, как неисправная деталь в отлаженном часовом механизме веселья. Необычно было и то, что он покидал гимназию так рано, еще до вечера. Обычно он задерживался до тех пор, пока дежурный уборщик не начинал звенеть ключами, намекая, что пора бы и честь знать. В ушах у него звенел вопрос Джейса, заданный прямо перед последним уроком. Тот подловил его у дверей кабинета химии, положив руку на плечо с обычной своей бесцеремонной теплотой: «Ну что, точно не передумаешь? Хоть на пятнадцать минут заскочишь? Будет весело!». Виктор тогда лишь покачал головой, сухо бросив «нет» и поспешив прочь от назойливого оживления в лице друга. Теперь же, при приближении к спасительной двери, ему хотелось одного — оказаться снаружи, где холодный осенний воздух очистит голову от гула чужих голосов и навязчивых мелодий. Он уже протянул руку к тяжелой дверной ручке, уже почувствовал сквозняк, пробивающийся из щели, как вдруг его взгляд машинально скользнул по коридору. И замер. В самом конце длинного, заполненного суетящимися тенями коридора, стояла она. Скай. Она не двигалась, прислонившись к стене у своего шкафчика, и смотрела прямо на него. Весь ее вид был одним большим, безмолвным вопросом. И самым невыносимым в этом был ее взгляд — не упрекающий, не злой. Всего лишь бесконечно грустный. Сердце Виктора упало куда-то в пятки, а потом резко, болезненно рванулось в горло, заставляя сглотнуть ком, которого не было секунду назад. Он замер с вытянутой рукой, почувствовав себя пойманным преступником. Он видел, как ее глаза, обычно такие живые и любопытные за очками, теперь были огромными и потухшими. И в них читалось все: и недоумение, и боль от его избегания, и тихая, кроткая надежда, что вот сейчас он, может быть, все же подойдет. Скажет что-нибудь. Но он не подошел. Не сказал. Вместо этого он резко, почти грубо, дернул на себя тяжелую дверь. Холодный ветер ударил ему в лицо, но он не почувствовал облегчения. Он шагнул наружу, не оглядываясь, чувствуя ее взгляд у себя за спиной — тяжелым, прилипчивым грузом. Он был беглецом, трусливо сбежавшим с поля боя, которое сам же и создал. Порывы ветра гнали его по почти пустынным улицам, и его ноги, помимо его воли, свернули не в сторону дома, а к круглосуточной аптеке на соседней улице. Рука механически потянулась к кошельку. Голос прозвучал ровно, называя нужные предметы: шприцы, вата, спирт, физраствор. Он смотрел куда-то мимо кассира, не видя его лица, и его пальцы были твердыми и уверенными, когда он брал сдачу. Внешнее спокойствие было ледяной броней, сквозь которую не могла пробиться ни дрожь, ни стыд. И лишь когда дверь его квартиры закрылась с тихим, окончательным щелчком, отсекая последние отголоски уличного шума и оглушительной, фальшивой радости хеллоуинской вечеринки, броня дала трещину. Его встретила знакомая гнетущая тишина, подчеркнутая навязчивым гулом холодильника и внезапно оглушительным стуком собственного сердца в ушах. Никого. Он сбросил куртку на первый попавшийся стул и поставил на свой стол звенящий стеклом пластиковый пакет. Внутри лежало его приобретение. Инструментарий для первых проб, который сегодня он собирался применить. Он включил ноутбук. Вместо привычных химических формул на экране замелькали сухие, методичные видео для студентов-медиков: «Техника подкожной инъекции», «Отработка мануального навыка». Его мозг, всегда жаждавший алгоритмов, жадно поглощал новую инструкцию, соотнося с тем, что он видел в реальности, и пытаясь перенести на свой осложненный случай, в котором все придется делать лишь одной рукой. В какой-то момент все стало понятно. Он перешел к практике. Но когда Виктор взял в руки шприц, вскрыл стерильную упаковку и почувствовал холодок гладкого пластика, что-то внутри сжалось. Рука, только что такая уверенная, вдруг предательски дрогнула. Он сделал все по инструкции: ваткой, смоченной в спирте, протер кожу на сгибе собственного локтя, ощущая ледяной холод и резкий запах. Заправил шприц физраствором из стеклянной бутылки. Пальцами другой руки нашел ту самую упругую, синеватую жилку под кожей, почувствовал ее пульсацию, совпадающую с бешеным ритмом его сердца. Приставил острие иглы к коже под нужным углом, уже почти ощущая предстоящее острое жжение. Но дальше движение застопорилось. Мозг отдавал четкую команду, но мышцы запястья не слушались, застыв в парализующем страхе. Представить острие, входящее в его собственную кожу, оказалось гораздо проще, чем заставить себя это сделать. Слишком живым, слишком хрупким вдруг показалось собственное тело. Он сжал зубы, пытаясь заставить руку двинуться вперед, но пальцы лишь сильнее впились в прохладный пластик шприца, оставляя на нем влажные отпечатки. Дыхание перехватило. Между знанием и действием встала непреодолимая стена инстинкта, и он оказался по ту сторону — беспомощным, дрожащим существом, а не безразличным экспериментатором. Виктор отшвырнул шприц на стол. Он откатился на стуле от столешницы, тяжело дыша, и с отвращением вытер влажные ладони о брюки. Пот выступил на висках, и он смахнул его резким движением тыльной стороны руки. Неужели он настолько слаб? Эта мысль обожгла сильнее спирта на коже. Сначала бегство от ее взгляда, теперь это... Он заставил себя дышать глубже, пытаясь вернуть контроль. Ему необходим полигон для испытаний, прежде чем он запустит ракету в космос. Чертежи идеальны, расчеты безупречны, но ни один инженер не отправит в полет аппарат, не испытанный на земле. Нужен стенд. Макет. Что может имитировать плоть? Мысли кружились, ища решение. И вдруг остановились на очевидном, леденяще простом ответе. А зачем имитировать, если можно взять кусок настоящей плоти? Ноги сами понесли Виктора на кухню, к холодильнику. Он рывком открыл дверцу, и свет изнутри осветил его сосредоточенное, бледное лицо. Его взгляд скользнул по полкам, отсекам, пока не нашел то, что искал — забытый, заветренный кусок куриной грудки, отложенный, видимо, на котлеты, которые так никто и не собрался готовить. Он вынул его. Мясо было холодным, упругим и безжизненным в его руке. Идеальный испытательный стенд. Виктор положил кусок на разделочную доску на столе, затем нашел рулон пищевой пленки и принялся плотно, с почти одержимой тщательностью, обматывать кусок, создавая упругую, эластичную поверхность, грубо имитирующую кожу. Его движения стали увереннее. Он метнулся за инструментарием в комнате, вернулся и снова взял шприц. Набрал в него физраствор. Одной рукой, — пронеслось у него в голове. Только одной. Он не стал прижимать мясо — ему нужно было научиться обходиться без этого. Правой рукой, в которой был зажат шприц, он нащупал упругую поверхность, оценивая сопротивление. Пальцы запомнили угол из видео — примерно сорок пять градусов. Движение было быстрым и точным. Игла вошла в плотную ткань с глухим, влажным звуком, который отозвался в тишине кухни. Никакой дрожи. Никаких сомнений. Большой палец лег на поршень, и он медленно, контролируя каждую миллиметровую долю движения, ввел жидкость внутрь. Он проделал это снова. И еще раз. С каждым новым проколом его движения становились все более отточенными, почти машинальными. Он экспериментировал с силой введения, со скоростью, с разными углами атаки. Это был уже не акт отчаяния, а холодная, методичная отработка навыка. Создание мышечной памяти, которая должна была обмануть страх, когда дело дойдет до настоящей плоти. Когда физраствор закончился, Виктор остановился. Его дыхание было ровным, на лбу выступила легкая испарина, но уже не от страха, а от концентрации. Он отложил шприц и внимательно осмотрел «полигон». На столе лежал бесформенный, утыканный аккуратными дырочками и пропитанный влагой комок в изодранной пленке. Картина была сюрреалистичной и немного жутковатой, но в груди Виктора не было отвращения. Напротив, он почувствовал странное облегчение. Он не смог пока сделать инъекцию себе. Предательский барьер инстинкта все еще стоял между знанием и действием. Но сегодня он его не штурмовал вслепую. Он построил плацдарм. Отработал механику. Его рука запомнила нужное движение, его глаз — верный угол, его разум — контроль над дрожью. Прогресс наступал медленно, тихо, почти незаметно, как растут кристаллы в насыщенном растворе. Но он наступал. Неумолимо. И это приносило своеобразное, почти металлическое удовлетворение.