Affecticide

Прошло несколько недель. Осень окончательно вступила в свои права, выкрасив мир в серые и свинцовые тона. Листья опали, обнажив черные, мокрые ветви деревьев, а по утрам на лужах у входа в гимназию змеилась хрупкая ледяная корка, хрустевшая под подошвами спешащих на уроки учеников. В один из промозглых выходных Виктор, наконец, добрался до небольшого книжного магазинчика, что ютился в двух шагах от гимназии. Он давно заприметил его вывеску, но вечная нехватка времени и внутренняя апатия все откладывали визит. Теперь же ему срочно требовалась одна специализированная монография по биохимии, которой не было в школьной библиотеке. Магазин оказался именно таким, каким он себе его представлял: тихим, пахнущим старым переплетом и кофе, с узкими проходами между высокими, под самый потолок, полками, заставленными книгами. Тишина здесь была особой, задумчивой, нарушаемой лишь мягким перелистыванием страниц да скрипом половиц. Это место резонировало с ним, как камертон, настраивая на уединенный, серьезный лад. Он медленно двигался между стеллажами, выискивая нужный раздел «Биохимия», но его внимание то и дело цеплялось за другие названия. Вот старый, потрепанный том по квантовой механике, чей переплет пахнет пылью и временем. Рядом — свежий, пахнущий типографской краской альбом с микрофотографиями клеточных структур, где каждый снимок был похож на абстрактное искусство. Виктор на мгновение задерживался у каждой книги, ощущая трепет первооткрывателя, вступающего на неизведанную территорию. Он нашел свою книгу — ту самую, за которой пришел, — но не ушел. Он замер перед полкой, сжимая в руке темно-синий том, а его взгляд жадно скользил по соседним корешкам. Ему хотелось протянуть руку и взять их все, унести с собой этот кладезь знаний. «Принципы нейрофармакологии», «Синтез гетероциклических соединений», «Молекулярные основы памяти» — каждая книга манила его, обещая ответы на вопросы, которые он еще даже не успел сформулировать. На несколько минут он забыл, зачем пришел, погрузившись в гипнотический ритуал изучения аннотаций и оглавлений. Он чувствовал себя алхимиком в храме мудрости, где каждая книга была уникальным рецептом, способным преобразить реальность. Именно в этот момент совершенной, умиротворяющей поглощенности из-за поворота следующего ряда донесся знакомый, серебристый и беззаботный смех, грубо вернувший его к реальности, которая оказалась гораздо болезненнее, чем он предполагал. Мэл Медарда А следом — низкий, теплый, с легкой хрипотцой смех, который он узнал бы из тысячи. Джейс — ...и потом он говорит: «Это не баг, это фича!» — доносился веселый голос Джейса, явно рассказывающего какую-то забавную историю. — Я чуть со стула не упал! Представляешь? — Перестань! — снова рассмеялась Мэл. — Я сейчас тоже засмеюсь так, что нас выгонят из-за нарушения тишины. Ищи быстрее эту свою книгу. Я замерзла уже здесь. — Ищу, ищу, ваше величество! — воскликнул Джейс, и по звуку было слышно, как он переставляет книги на полке. — Вот же она! Идем скорее платить, а то ты и правда превратишься в ледышку. Их шаги послышались ближе. Они приближались к его проходу. Внутри Виктора все сжалось в ледяной, болезненный комок. Он инстинктивно отпрянул глубже в тень между стеллажами, прижав к груди синий том, который только что собирался взять. Он не хотел их видеть. Не хотел, чтобы они видели его здесь, в его единственном убежище, в месте, где он чувствовал себя в безопасности. Он затаил дыхание, слушая, как их шаги удаляются по направлению к кассе. Смех стих, сменившись тихим, доверительным шепотом, который был гораздо больнее, чем громкие шутки. Они были здесь вместе, и их совместная, ничем не омраченная близость вдруг показалась ему самым жестоким контрастом его собственному одиночеству. Он так и простоял в тени несколько минут, пока не услышал, как звенит колокольчик над выходной дверью, сигнализируя их уход. Только тогда он выдохнул, ощутив, как тело дрожит от напряжения. И тогда, сам не зная зачем, движимый каким-то мазохистским, саморазрушительным любопытством, он решил проследить за ними. Его разум кричал, что это безумие, что нужно развернуться и уйти, но, как в прострации, оставив не купленную книгу на какой-то полке, все же направился вслед за двумя силуэтами, растворяющимися в предвечерних сумерках. Они не торопились, и это было единственной причиной, по которой он успевал за ними, ковыляя по обледеневшему тротуару и чувствуя, как ледяной ветер пробирается между полами пальто. Мэл и Джейс шли неспешно, легко, их плечи иногда касались, и от этого Виктору каждый раз хотелось выть. Они зашли в небольшую, уютную кофейню, из окна которой лился теплый желтый свет. Виктор прижался к холодной кирпичной стене дома напротив, наблюдая, как они выбирают что-то у стойки, как Джейс со смехом платит за оба стаканчика, как они выходят обратно на улицу, держа в руках парные кофе, и продолжают свою неспешную прогулку. Иди домой, — приказывал себе Виктор, чувствуя, как немеют пальцы и ноет поврежденная нога. Ты замерз. Ты устал. Это бессмысленно. Он уже сделал шаг, чтобы повернуть назад, как вдруг они остановились под старым, голым кленом, чьи ветви скрипели на ветру. И он услышал. Слова долетали до него обрывками, но их было достаточно. — ...ты сегодня особенно прекрасна, — сказал Джейс, и в его голосе не было привычной шутливой легкости. Он звучал тихо, серьезно и невероятно тепло. — Я вообще всегда это думаю. Мэл что-то ответила, смущенно улыбнувшись и отводя взгляд. Виктор видел, как ее щеки порозовели от холода и, возможно, от чего-то еще. Повисла пауза, напряженная и значимая. Джейс сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом. — Мэл, я... ты мне очень нравишься. По-настоящему. Мир для Виктора замер. Звуки улицы — гул машин, далекие голоса — исчезли, похороненные под оглушительным гулом в его собственных ушах. Он увидел, как мир начал ходить ходуном перед глазами, и почувствовал, как подкашиваются ноги, и лишь холодная, шершавая стена дома, на которую он оперся спиной, не дала ему рухнуть на землю. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и бесполезно, выталкивая наружу ледяную пустоту. Он видел, как Мэл улыбнулась — не своей обычной, светской, соблазняющей улыбкой, а какой-то… настоящей. — Я тоже, — прозвучало ее ответ, чистый и ясный, как удар колокола. И тогда Джейс, наклонившись к ней чуть ближе, спросил то, что окончательно добило Виктора, превратив его в один сплошной, оголенный нерв, пульсирующий болью: — Можно я тебя поцелую? В голове у Виктора что-то щелкнуло. Вспышка. Темнота. И затем — мучительная мысль, пронзившая мозг: А Скай меня тогда не спросила. Она просто... сделала это. Если бы она спросила... Если бы она дала мне выбор... Может, все было бы иначе? Это была абсурдная, иррациональная мысль, но она жгла изнутри чувством глубочайшей несправедливости. Он не услышал слова Мэл. Он увидел, как она кивнула. Увидел, как Джейс бережно взял ее за щеку. Увидел, как их лица приблизились друг к другу в холодном зимнем воздухе, в лучах уличного фонаря, сложившись в идеальную, непереносимую картину счастья. Этого он выдержать уже не мог. Виктор оттолкнулся от стены и пошел, шатаясь. Куда-то. Не домой. Не в книжный магазин. Просто вперед, подальше от этого места, от этого света, от этой картины, навсегда врезавшейся в его сетчатку. Он шагал, не чувствуя под собой ног, не чувствуя холода, не видя дороги. Он был просто болью, заключенной в тело, болью, которая искала выхода и не находила его. Он шел, пока не кончились людные улицы, пока не погасли огни витрин, пока вокруг не остались только темные переулки и гулкое эхо его собственных, беспорядочных шагов, отдававшееся в висках одним-единственным словом: Почему? Он очнулся, лишь когда дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Виктор, не глядя, сбросил с себя пальто, оно тяжелым, безжизненным комом упало на пол. Обувь он стащил, почти падая у прихожей, и побрел в комнату, волоча ноги, которые больше не хотели его держать. Он рухнул лицом в подушку, не включая света. Тело его казалось чужим, неподъемным грузом, навалившимся на тонкий матрас. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой — лишь глухо, прерывисто дышал в ткань, вбирая запах стирального порошка и собственного отчаяния. Внутри была тишина. Не спокойная, а мертвая, ледяная. Мозг, обычно шумящий бесконечными формулами, расчетами, цепочками реакций, теперь молчал. Мысли застыли, как вода в луже под утренним льдом — неподвижные, хрупкие и бессмысленные. Он пытался зацепиться за что-то привычное — за структуру молекулы, за уравнение, что угодно, — но ничего не происходило. Только пустота. А в груди... в груди была дыра. Не метафорическая, а почти физическая. Ощущение ледяной, бездонной пропасти, которая засасывала в себя все, что еще секунду назад было чувствами. Боль, ревность, ярость, стыд — все проваливалось в эту черную дыру, оставляя после себя лишь один-единственный, вымороженный факт: он все знал. Он ведь все просчитал. Еще тогда, на уроке литературы, когда впервые увидел, как смотрят друг на друга Джейс и Мэл. Его разум, его предательский, безупречный разум, уже тогда выдал ему вердикт: вероятность близка к нулю. Шансы — ничтожны. Он — статистическая погрешность в уравнении их идеальной совместимости. Он был андердогом с коэффициентом сто тысяч к одному. Он знал это. Он смирился с этим. Он даже попытался превратить это знание в оружие, в мотивацию для своего безумного плана. Но знать — это одно. А увидеть. Услышать этот тихий, серьезный голос, обычно звучащий для него лишь в дружеских шутках. Увидеть эту нежную, лишенную всякой наигранности улыбку, обращенную к другому. Почувствовать это счастье, излучаемое ими, как тепло, — настоящее, взаимное, очевидное. От этого знания не было защиты. Оно лежало поверхностным слоем. А под ним обнажилась дикая, живая, не просчитанная никем боль. Боль, которую нельзя выразить формулой. Боль, от которой не спасала ни одна логика. Он ведь знал, что будет больно. Но он не знал, что будет так. Что будет вот это ощущение полного краха, эта ледяная пустота вместо чувств, это абсолютное бессилие пошевелить даже пальцем. Он лежал в темноте, глядя в стену широко раскрытыми, сухими глазами, и тишина в его голове вопила оглушительнее любого крика. *** Сознание возвращалось медленно и нехотя, как будто продираясь сквозь толщу мутной воды. Виктор открыл глаза и несколько секунд просто лежал, уставившись в потолок. Его тело было тяжелым, ватным, совершенно бесчувственным, словно душа покинула его, оставив лишь пустую, бесплотную оболочку. Воспоминание о вчерашнем вечере — о двух силуэтах под фонарем, сливающихся в поцелуе — ударило с новой силой, и он зажмурился, словно от физической боли. С титаническим усилием, будто поднимая неподъемный груз, он заставил себя сесть на кровати. Одеяло холодной змеей сползло на пол. Его взгляд упал на ногу — бледную, испещренную шрамами, безобразно худую. Ненависть вспыхнула в горле едким, обжигающим комом. Он одевался механически, натягивая одежду на онемевшую кожу. Каждое движение — просунуть руку в рукав, застегнуть пуговицу — давалось с громадным усилием, словно он перемещал не части собственного тела, а массивные, непослушные гири. Внутри все кричало о необходимости действия — резкого, разрушительного, способного вытащить наружу ту черную массу, что застыла в груди со вчерашнего вечера. Рука сама потянулась к учебнику на столе, пальцы сжались, готовые швырнуть его в стену, услышать грохот, треск — хоть какой-то звук. Но на это не было сил. Совсем. Словно он находился на последних стадиях тяжелейшей анемии, когда каждая клетка тела кричит о кислороде, а просто поднять руку кажется непосильной задачей. Рука опустилась. Он стоял посреди комнаты, безмолвный и неподвижный, и лишь прерывистое, слишком громкое дыхание нарушало мертвую тишину. Его мыслительный механизм, этот отлаженный, быстрый двигатель, обычно с утра уже выдававший какие-нибудь гипотезы, сейчас молчал. Даже взгляд, упавший на черный журнал, лежащий на столе, не вызвал ни искры. Мозг отказывался цепляться за привычные якоря — за химию, за расчеты, за план. Он был пуст, выжжен дотла, как поле после пожара, и единственное, что там оставалось, — это обугленные осколки вчерашней картины под фонарем. Он стоял, совершенно разобранный, и ждал, когда чистая, автоматическая сила привычки доведет его до гимназии, потому что собственной воли на это уже не оставалось. Дорога в гимназию промелькнула как серый, беззвучный сон. И вот он уже в шумном школьном коридоре, и его ледяное оцепенение вдруг разбилось о всплеск солнечной энергии. Джейс стоял у доски с расписанием, но не читал его. Он просто сиял. От него исходило такое мощное, заразительное счастье, что к нему тянулись взгляды проходящих одноклассников, и они улыбались в ответ, даже не зная причины. Увидев Виктора, Джейс буквально вспыхнул еще ярче и широко зашагал ему навстречу. — Вик! — его голос звенел, перекрывая гул голосов. Он схватил Виктора за плечи, его глаза искрились. — Ты не представляешь! Я вчера... Мы с Мэл... — он засмеялся, счастливый и смущенный одновременно. — Мы теперь встречаемся! Представляешь? Это случилось! Мир для Виктора сузился до точки. Он видел только лицо Джейса, его искренний, ничего не подозревающий восторг. Внутри все оборвалось, и на мгновение ему показалось, что его сердце остановится, и он упадет замертво, на глазах у всей школы. Но его лицевые мышцы, будто управляемые кем-то другим, вдруг сами собой выстроились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Взгляд, пустой и выгоревший, он сумел поднять до уровня глаз Джейса. — Поздравляю, — прозвучал его собственный голос, ровный и немного хриплый, но удивительно спокойный. — Я... я действительно рад за вас. Вы отлично подходите друг другу. Он сказал это. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине, на дне той ледяной пустоты, это была правда. Они и правда были идеальной парой. Джейс засиял еще ослепительнее, явно ожидая чего угодно, но не такого легкого принятия. — Спасибо, друг! Это значит... Ох, я так счастлив! Виктор больше не мог этого выносить. Ни секунды. Каждая клетка его тела кричала от боли. — Мне нужно... в уборную, — он выдавил из себя, делая шаг назад и освобождаясь от дружеских объятий. — Срочно. Увидимся на химии. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и заковылял прочь, стараясь, чтобы его походка не выглядела как бегство. Он слышал, как Джейс что-то кричит ему вслед, но это тонуло в оглушительном гуле крови, яростно стучавшей в висках. Он дошел до туалета, толкнул дверь и, не глядя по сторонам, направился к раковине. Холодная вода хлестнула ему на лицо, на шею, затекая под воротник рубашки. Он упирался руками в холодный фарфор, не поднимая глаз к зеркалу, боясь увидеть там свое отражение — предательски-уродливое. Он делал глубокие, прерывистые вдохи, заставляя легкие работать, а сердце — замедлить свой бешеный бег. Это было невыносимо тяжело. Каждая частица его существа рвалась обратно, в ту темную пустоту отчаяния, но он сжимал зубы и продолжал дышать, снова и снова, пока ледяная вода не начала приносить хоть какое-то подобие ясности. Самообладание вернулось к нему, хрупкое, готовое треснуть от любого неосторожного движения. Он выпрямился, протер лицо бумажным полотенцем, скомкал его и выбросил. Его руки почти не дрожали. Выйдя в коридор, он попытался зацепиться взглядом за что-то нейтральное — за трещинку в потолке, за номер кабинета на двери, — лишь бы не думать, не чувствовать. Он шел, сконцентрировавшись на этом с безумной интенсивностью, как канатоходец, балансирующий над пропастью. И тут навстречу ему, из-за угла, появилась фигура профессора Хеймердингера. И он тоже сиял. Но его сияние было иным — не беззаботным, как у Джейса, а торжественным, переполненным профессиональной гордостью. Он чуть ли не приплясывал, шагая по коридору, и его усы лихо закручивались вверх. Увидев Виктора, профессор всплеснул руками, и его глаза загорелись. — Добрейшего утра, Виктор! Я как раз тебя искал! — его голос гремел, наполняя все пространство вокруг. Он подошел ближе и понизил тон, но от этого его слова прозвучали еще весомее. — Тебя срочно вызывает директриса Кираманн. Прямо сейчас направляемся в кабинет, юноша, безотлагательно!