Оттепель

      В Снежной Долине не было горизонта, только белая, безжалостная стена, запирающая астрейцев внутри. Замок, который должен был послужить братской могилой, укрыл несчастных белоснежной вуалью. Одри знала, что замок, который они называют домом, был всего лишь очередным слоем льда на их сердцах, и ждала, когда Рафаил найдет первый, маленький треск. То не была жалость, но не была досада, отныне в этом мире не существовало чувств. После того, как Рафаил согласился разделить с Одри спальню, он ни разу не зашëл к ней, не обнял и не согрел своим присутствием. Будто в наказание за то, что она снова рядом, избегал еë, чтобы не сделать больнее. Но он не понимал, что именно его холод делал еë жизнь более невыносимой. Грязные и отвратительные поручения Шепфамалума давили, выжимали из Одри последнюю каплю человечности, что была в ней после воскрешения. Дарованная Богом Тьмы сила хихикала внутри неë: "Он боится тебя, дорогуша. Боится той цены, которую ты заплатила за его любовь".       Одри не стала ждать, пока едкое хихиканье Тьмы сожрет ее остатки покоя. Она ушла в зал, где вечно царил полумрак и где тяжелые витражи смотрели прямо на вьюгу. Снежная Долина за окном была похожа на бесконечное, беспощадное движение, и это было единственное, что сейчас ей подходило. Вьюга. Она была такой же мертвой и бесчувственной, как и она сама. Одри закрыла глаза, вспоминая теплый смех Виолы, вспоминая, как хрупкие дети прижимались к ней, слушая сказки об уже разрушенной Земле. Это было единственное, что напоминало ей о старой жизни. Жизни, где она была счастлива, пускай и без сил и бессмертия. Жизни, в которой Одри и Рафаил мечтали путешествовать, писать вместе картины и узнавать новое.       Тяжëлые шаги заполнили собой пустоту зала. Он шëл осторожно, даже несмотря на отсутствие зрения, он знал наизусть уже весь замок, но что-то в его походке выдавало напряжение. Рафаил остановился у стола, пытаясь услышать мысли своего любимого существа, которое он обрëк на бесконечные страдания. Одри неспешно перевела на него скучающий взгляд, не выдавая нервозности: — Что на этот раз?       Он молчал. Час назад он получил приказ, что уничтожит и в ней, и в нëм последнюю надежду на то, что в этом новом мире для них ещё есть место. Бог Тьмы хочет смерти. Смертей... Наконец, собрав оставшиеся силы после месяца бессонных ночей в кулак, он решился с ней заговорить: — Он хочет, чтобы мы с тобой убили детей, любовь моя. Шепфамалум подозревает, что мы с тобой не до конца верны ему. Его раздражает то, что ты бросаешься с головой в спасение каждого живого существа. Он считает, что мы мягкотелые, слишком великодушные. Я...       Он пытался подобрать слова. Возможно ли это было — заставить любимую женщину замарать руки в крови тех, кого она смогла полюбить всей своей пропитанной тьмой душой? Рафаил знал, что Шепфамалум потребует увидеть зрелище собственными глазами в отражении сознания Одри. Стоя боком к ней, он заламывал пальцы, не решаясь продолжить фразу. Ветер за окном стал громче, будто требуя продолжения диалога. Вьюга, в которой Одри пыталась найти утешение, подглядывала в окно и смотрела на них с сочувствием. Ангел, который был создан творить добро и проливать свет на тьму, обречëн быть марионеткой в лапах этой самой мерзкой тьмы. Он просто стоял, и его божественный холод теперь был пропитан липким, нечеловеческим ужасом. Опустив глаза на стол, Одри тяжело вздохнула... — Нет. Мы не сделаем это. Лети назад и передай, чтобы он катился нахрен. Ты правда думаешь, что я сейчас встану и пойду убью их? — она медленно поднялась со стула, гневно глядя Рафаилу в молочные от пустоты глаза. — А ты? Ты сможешь? Как ты допустил то, что он вообще отдал тебе этот приказ? Разве вы все не говорили мне, что меня не коснутся ваши гнусные поручения? Микаэль на этом самом месте стоял и обещал мне, что я должна только приводить людей к тьме, что должна нести волю вашего Бога, а не ходить с кинжалом по Небесам в поисках добычи для... Хозяина.       Он понимал еë. Всецело принадлежащая ему женщина была права так, как никто другой. Отец учил Рафаила не показывать свои чувства, мол это никому не нужно, что эмоции — удел слабых бессмертных и людей. Но сейчас не эмоции были его слабостью. Его слабостью была она. ​Рафаил резко повернулся, его слепые глаза уставились на стену, не на Одри. — Он всё знал, любовь моя, — прохрипел он, и его голос был скрежетом по стеклу. — Он знал, что ты привязалась к ним. Он знал про Виолу и про твои слабости. Это не проверка верности, Одри. Это... это демонстрация власти. Над тобой. ​      Он шагнул ближе, его рука нашла её плечо, но не для того, чтобы обнять, а чтобы пригвоздить к месту. — Если мы не подчинимся немедленно, он уничтожит тебя. Не заберет твою жизнь — будет медленно разрушать весь свет, который в тебе остался. Он покажет мне, как умирает любовь, за которую я заплатил...       ​Слова Рафаила были не угрозой, а ледяным, неоспоримым фактом. Голос тьмы внутри Одри больше не хихикал. Он рычал — рычал от боли, потому что теперь знал, что хозяин этой тьмы победил. ​— Виола… — выдохнула Одри.       Она опустила руку, которую Рафаил пригвоздил к еë плечу, и гнев исчез, оставив после себя только бездонную, парализующую пустоту. Она была палачом, и цена её воскрешения была окончательно оглашена. ​— Хорошо. Я поняла, — её голос был ровным, безжизненным. — Но это последний раз. Последняя капля. Умоляю тебя, давай сбежим отсюда. Мы уйдём так далеко, что он не почувствует нас. Ты всю жизнь был куклой Отца, не могу поверить, что тебе сейчас доставляет удовольствие служить этому мешку с костями, — голос стал громче, будто на грани истерики, — он так и ждëт, чтобы уничтожить оставшийся свет, мешающий тебе спокойно сидеть у его ног. Умоляю тебя, Рафаил...       Но она замолчала. Просьба о предательстве вдруг показалась ей неуместной, грубой по отношению к решению ангела. — Одри... — Рафаил опустился на колени, положив голову к ней на ноги, — у нас нет выбора. Пожалуйста, не усугубляй ситуацию, мы должны это сделать. Клянусь тебе, подобных поручений больше не будет. Ты сделаешь это? Ради самой себя...       Поджав губы, Одри не смогла смотреть на страдания бессмертного, внутри которого теплилась любовь ко всем несмотря на злосчастное клеймо. Отвернувшись, она положила руку на голову ангела в попытке утешить его своим мимолëтным прикосновением. Ветер давно перестал подслушивать их, спокойно продолжив дальше пугать жителей Долины, ведь исход диалога был давно определëн... — Я... — она не решалась дать ему положительный ответ. Знала, что возненавидит себя за это короткое "да". — я сделаю это, если ты пообещаешь, что это последнее кровавое задание, которое даст мне это мерзкое существо.       Рафаил не ответил. Он не мог. Он знал, что именно сейчас, в этот момент, когда Одри согласилась, он проиграл свою последнюю битву. Свою самую главную битву. ​Они молча вышли из зала собраний. ​Замок Хионии поглотил их. В коридорах, ведущих к детскому крылу, пахло влажной известью и страхом. Быть может, это был страх Одри? Страх, что она окончательно опустит руки, убив ни в чëм невинных детей, которые доверили ей свои крошечные жизни?       Весь путь от зала до комнаты детей они шли молча. Никто не осмеливался заговорить первым, ведь оба знали, что если начнут говорить, то откажутся от выполнения задания. Быть может, так было бы лучше, но не для астрейцев... Когда-то Кассиэль, Микаэль, Давид и Рафаил были отправлены на Землю для того, чтобы остановить Зверя — Баала — и не дать ему просочиться в мир людей, не дать ему укрепить своë влияние. Астрейцы, включая Фелонию, храбро сражались с сыном Баала, чтобы избежать конца света. Они даже не подозревали, что Судный День настанет не из-за Баала или Аваддона, а из-за Всадников Апокалипсиса. Бессмертные, посланные на убой, как скот, молча склонили головы перед величайшим злом обоих миров и выполняли его поручения: перебить Орден Сопротивления, схватить и убить первородных ангелов, созданных Шепфа, клеймить всех, кто был на нейтральной стороне... Они стали палачами. Теми, кто безоговорочно слушался. Цитадель выжгла в них все светлые чувства своим приказом "Добить" вместо того, чтобы спрятать под крыло тех, кто столько тысяч лет помогал Небесам и Земле. Не будь у Шепфамалума таких приспешников, как весь состав детективного агентства "Астрея", он бы лишился преимущества на начинающейся войне, но Торендо сумел усидеть на двух стульях и переманил бессмертных на сторону Шепфамалума.       Тишина. Одри и Рафаил стали у двери и никто из них не осмеливался открыть еë. Самый светлый ангел стоял рядом со своей Тëмной Госпожой и не знал что сказать ей, а она — не знала что и чувствовать. Жалость она и так питала не только к себе, но и ко всем, кого она видела. Ненависть в данном случае она питала только к себе и к Шепфамалуму, но и это чувство не придавало ей смелости зайти внутрь. Одри слышала топот маленьких ножек, детский невинный смех, который давал ей всë это время силы жить дальше, пусть и со скрипом на сердце.       Вспомнилось детство... Мать заставляла выпить отравленную воду по приказу отца, чтобы девочка попала в армию Аваддона. Обещанную Баалу, отец не любил еë, ненавидел. После встречи с остатками души матери, Одри убедилась, что она не желала ей зла, но все эти года она остро нуждалась в материнской любви и не могла простить ей того, что в столь юном возрасте Одри должна была погибнуть. Ни за что, как эти дети. Учась на психолога, она проработала старые травмы, заглушила боль внутри себя, но шрам остался... Неровный, противный, уродливый шрам на сердце.       После воспоминаний сил зайти в комнату стало ещë меньше, дальше так жить было нельзя. Невозможно вечно быть чьей-то собачкой у ног, которая приносит хозяину кости. На холодной белоснежной коже заблестели две дорожки... Одна капля, вторая, третья... Слëзы начали идти без конца. Сколько бы Одри не пыталась себя утешить, что это зло во благо, унять боль не получалось. Беззвучно, она сползла спиной по стене и прошептала... — Я так больше не могу. Мы должны остановить это.