Оттепель

      Долина протяжно выла. Еë гостьей была высокая леди. Она прибыла без свиты, закутанная в плотный плащ, который скрывал ее истинный, почти ослепительный, нездешний свет. Удивительно было видеть такую теплоту в таком холоде; будто живое пламя пыталось найти убежище среди ледяных скал. Сиреневое платье с витиеватыми золотыми узорами выдавало статность и важность гостьи. С трясущимися от страха челюстями охранник еле выпалил: — З-здравствуйте, госпожа, нас не предупредили о Вас, какими судьбами? Нервно сглотнув, девушка процедила сквозь зубы: — Я что, разве должна отчитываться? Или у вас всë настолько плохо, что вам нужно время на подготовку? — Н-нет, конечно, — Охранник вздрогнул, будто пытаясь успокоить гостью, чтобы она не подняла лишнего шуму. — п-пройдëмте, госпожа.       Ватные ноги девушки плелись по коридорам некогда шикарного ледяного замка. Но вот с веками на полу появились едва заметные трещины, стены покрылись инеем, который прислуга не считала нужным стряхивать, а в окна местами прорывалась вьюга, что мечтала знать тайны Хозяйки Долины. Две фигуры остановились перед высокими дверями и девушка ещë более нервно сглотнула... — Мне самой всë делать? Или сам додумаешься открыть мне дверь? — Простите, госпожа, — начал охранник, поджав губы, — но мы сначала должны предупредить Хионию о том, что Вы пришли.       Не дождавшись окончания фразы, она влетела в обеденный зал, где скучающе на импровизированном троне сидела Хозяйка Долины, которая даже не удосужилась встать... ​— Ты пришла в место, где свет умирает, — ровно произнесла Хозяйка Долины. Её голос был похож на хруст снега под ногами демона. — Зачем ты здесь? ​— Я пришла за твоим холодом, Хиония, — мне не хватает его на душе... И за твоей силой. Создатель наш — велик, он ослепляет, но не согревает. Он даёт порядок, но забирает свободу. Он не слышит нужд тех, кто живет под его крыльями. Он считает, что его на всех хватает, — начала гостья. — А ты считаешь, что можешь дать больше? — Хиония наклонила голову. ​— Я знаю, что могу. Я вижу, как страдают бессмертные. Я вижу, как великие воины Цитадели и Ада устали от бесконечных кровопролитий, на которые Он даже не смотрит. Он правит, как скульптор, навсегда запечатлевший форму. А миру нужен Отец, который подарит детям начало счастливых дней. Бог Света верит, что для всеобщего счастья нужна абсолютная стабильность. Он не терпит перемен. Но отсутствие перемен — это смерть, Хиония. Я хочу дать им не вечный порядок, а надежду. И для этого мне нужна сила, которую он не контролирует. Мне нужна твоя Долина, твои дети. ​— Ты просишь меня о крови, чтобы принести добро. Тот, кого ты хочешь свергнуть, делал то же самое, так в чëм же будет между вами разница? — Отличие в цене, которую я готова заплатить за мир без войн. Он считает, что может не вмешиваться в жизни детей, учит их самостоятельности, но даже взрослым детям иногда нужно помогать. Но я не смогу этого сделать без тебя. Ты — тот неподконтрольный элемент, который разрушит его идеальный, но лживый мир, Хиония. ​— Я вижу в тебе решимость, достойную трона, госпожа. Ты получишь мою поддержку. Но знай, что кровь будет. И этот союз не останется тайной. Твоё восстание изменит не только Небеса, но и судьбу Снежной Долины. Я прошу тебя... Не подведи меня и моих детей. Иначе нам несдобровать в Небытие.       Высокая леди не стала ждать, пока Хиония закончит. Кивок Хозяйки Долины был ответом, который она искала тысячу лет. Нерушимость льда, дарующая свободу...       Гостья вышла из замка, не оглядываясь и не слыша клич охранника. Холод Снежной Долины, который мог обратить в пыль даже демона, теперь казался ей не врагом, а союзником, суровым и честным. Пускай она мечтала далеко не о союзе с первородным ангелом, но начало было положено. Леди направилась к краю Долины. Ветер бил её в лицо, но её нездешний свет под плащом горел ярче, чем когда-либо, заставляя сиреневое платье переливаться ещë больше. ​      Она остановилась на скале, том самом выступе, с которого открывался вид на бескрайнюю, равнодушную белизну. Здесь, на границе двух миров — Царства Холода и Небес, — гостья сбросила плащ. ​Впервые её истинное сияние прорвалось наружу: нежный, но ослепительный свет, рождённый чистым идеализмом. Но на фоне Долины даже этот свет казался хрупким и обречённым.       ​Она не думала о принятом решении. Сомнения были уделом слабых бессмертных и людей, как говорил Создатель, а она готовилась изменить мироздание. ​— Пусть говорят, что я предатель, что я творец хаоса, — прошептала она, и её голос был поглощён несчастной вьюгой. — Я не принесу им благословения. Я принесу им цену. Цену свободы. И этой ценой будет мои душа и жизнь. Мои и ничьи больше... ​      Она не оплакивала судьбу, которую выбрала, но чувствовала тяжесть своего будущего. Она была обречена стать той, кого мир запомнит как предательницу, а не несущую свет. Её сердце, созданное для света, стало колыбелью для войны. И на этом ледяном ветру, глядя на бескрайний снег, она чувствовала лишь одно: груз. Груз миллионов душ, которые будут спасены, и груз той единственной души, которая будет ею потеряна — её собственной. ​С этим одиноким, трагическим грузом на плечах, революционер повернулась к Небесам, готовясь начать своё восстание.

***

Спустя n-тысяч лет. Снежная Долина.

— Вставай, человек, — властный женский голос приказал, подавая девушке руку помощи, — ещë не всë потеряно.       Одри, явно не ожидавшая получить помощь от той, которая каждый день ругает еë за проявление чувств и эмоций, невольно замолчала, смахивая слëзы. Такой, казалось бы, простой жест, — протянутая рука — но сколько в нëм было боли. Хозяйка замка несла с собой много тайн, проглатывала слова, чтобы не сбивать с толку астрейцев, молчала и закрыла сердце, чтобы никто не знал о боли на её душе. Хиония договорилась во льдах сама с собой, что никому и никогда не расскажет о том дне, когда она объединилась с таинственной Леди Света, чтобы свергнуть Бога. — Знаешь, человек, — начала Хиония, но, увидев недовольное лицо Рафаила, продолжила более мягко, — Одри... Знаешь, кажется, мне есть о чëм тебе поведать.       ​Одри сидела на полу, не в силах сдвинуться. Внутри бился приказ Шепфамалума, требуя крови. Над ней, высокая и бесшумная, стояла Хиония. ​— Ты сидишь на пороге. И я понимаю, каково тебе. Это то самое место, где твоя душа сжимается от чужого приказа.       ​Хиония медленно прошла мимо Одри, остановилась, глядя на пустую стену, и продолжила... — Войны между бессмертными были всегда, Одри. Всегда. Они начались задолго до твоего человеческого мира, и это тяжело. Я — первородный ангел, и я участвовала в тех войнах. За то, что я выбрала не верность, а справедливость, меня сковали льдом на тысячелетия. Я знаю цену, которую платят за неподчинение. ​      Одри подняла на нее глаза, видя в ее ледяной фигуре отражение собственной муки. ​— Тот, кто приказывает тебе, хочет сломать тебя через твою любовь, через твой свет. Но даже в вечной битве, которая ждет нас впереди, всегда есть выбор. Всегда. Ты не инструмент, и не чужое проклятие.       ​Хиония вновь протянула ей руку. Еë жест не был мягким, он был необходимым. ​— Ты не обязана делать то, что тебе приказывают. Твоя единственная обязанность — не предать себя. Иди. Сделай то, что велит тебе твоë сердце. Жизнь, которая началась как чужой приказ, должна закончиться твоим решением. ​      Одри, наконец, приняла жесткую правду. Она схватила ледяную руку Хионии, поднялась на ноги, и в ее глазах, теперь полных решимости, застыл холодный отблеск северного сияния. Она готова идти. Но не к детям, нет... Она готова идти дальше, не слушая никого.       Хиония, как воплощение древнего холода, кивнула Одри. Еë фигура беззвучно растаяла в тенях коридора, оставив после себя лишь резкий, очищающий воздух. Одри повернулась к Рафаилу, ее глаза горели холодным пламенем отчаянного решения... — Рафаил, мы должны бежать. Война уже началась, Орден чëтко дал это понять. Мы с тобой не выполним приказ, Шепфамалум рано или поздно узнает об этом и нам конец.       Рафаил стоял, его руки покоились на швах вдоль тела, как у солдата... Он слушал голос Одри, которая была как путеводная звезда в этой непроглядной тьме. Но когда он заговорил, его голос был тихим, словно трепет одиночной снежинки в первый морозный день... — Бежать, моя Одри? Куда? — он с мукой коснулся своей шеи, где покоилось клеймо. — Ты забыла, что мы идëм под тяжестью его цепи. Это не метка, это знак моей смерти. Он почувствует меня в любой точке Небес, где свет касается тени... ​Он повернул голову, обращая незрячий взгляд к ней. ​— Я не могу подвергать тебя жизни, в которой мы будем лишь тенью, бегущей от зла. Его тени быстрее моих крыльев.       В этот момент, когда слова Рафаила о клейме эхом отразились от ледяных сводов, из тени углового проема вышел Кассиэль. Он не крался, но появился с той легкостью, с какой ночь сменяет день. Низкий, бархатный, словно шелест ткани, голос Кассиэля отозвался на повисшую тишину: ​— Зачем бежать, друг мой, когда можно разорвать эту цепь? ​      Рафаил резко повернул голову на знакомый голос, и боль на его лице сменилась сложной смесью надежды и упрека. Он не видел Кассиэля, но узнал его, как узнают старого друга. — Кассиэль? О чëм ты? Не думаю, что клеймо можно прижечь или что-то ещë с ним сделать...       Демон выдохнул и подошëл ближе, смотря на округлившиеся глаза Одри. Отведя от неë усталый взгляд, Кассиэль продолжил: — У Ордена Сопротивления есть сильный учëный — Ривелиус. Он обязательно тебе поможет. Я слышал, что он проводит опыты над Мальбонте, чтобы заполучить его способность скрывать энергию от Шепфамалума.       Тихий нервный смешок. Вьюга, которая в очередной раз, как сплетница, ворвалась, чтобы подслушать разговоры бессмертных, застыла в ожидании принятия решения. Предательство, которое постоянно царило в Снежной Долине, забавляло еë уже который век. Рафаил понимал, что после того, что они сделали на Рождество, Орден разберëт на части и его, и Одри. Идти к ним и просить о помощи было бы слишком глупо и недальновидно. — Ривелиус, говоришь? Что ж, посмотрим...