Любовеньки

Пик

Король по-своему любил и принимал всех клонов, они, как никак, единственные, кто у него есть. Самая настоящая, большая семья. И ему было хорошо здесь, хоть в силу своей закрытости Пик и не мог этого показать. Хотя иногда, стоит признаться, хотелось. Когда Феликс встречал его накрытым столом и искренней улыбкой, когда Зонт разделял интерес к комиксам, когда Вару.. А Вару, казалось, одновременно делал для него так много и не делал ничего. Не бежал встречать у дверей, не делал вид, что рад его видеть, да и в принципе являлся не самым простым и приятным из ребят. Но одновременно с этим пятый словно и не был таким уж злым троллем по отношению к старшему по масти. Более того, отчего-то восьмой находил его одним из самых человечных. Младший одномастничек мог понять желтоглазого и без слов, лишь молча пробыв рядом нужное время. Если старший устал и не хочет никого видеть, то кучерявый оставит его одного. Если королю скучно, то подойдёт и сделает что-нибудь до того глупое и смешное, чтобы запомнилось. Если восьмой стесняется завести непринуждённую беседу, то Вару начнет ее первым, под самым нелепым и надуманным предлогом в его жизни. Пик точно знал, что это не случайно, и надеялся, что валет видит его уважение к подобным поступкам. Пускай не прямое, но в мелочах. Еле заметной улыбочкой вслед, помощью в чем-то, частым нахождением рядом. Несмотря на скверный характер, присущий всем пиковым (в том числе и Эмме), Пик находил одномастника по-своему удивительным и полностью его принимал, понимая все странности тела и души. Мур-р-р-чащую, западающую буковку «Р» в его речи, кажущуюся по-доброму смешной и милой. Усыпанное веснушками тело: лицо и спину, чей цвет летом так рыжел, что походил на тыквенный. И, конечно, напрасные попытки зеленоглазого эти причудливые точечки скрыть. Трамплином вздёрнутый носик, пружинистые желейные кудри и худощавые кисточки рук. Нелепые округлые очки, гиперактивность, самый странный и похабный смех, который доводилось слышать королю, но почему-то зверски заразительный. Любовь к шахматам, привычка засыпать в неположенных местах, совсем хрупкое тело. Осиную из-за худобы талию с плоским, как блинчик, животиком, длинные ноги, подтянутый торс, гибкость, и, о боги, какими бедрами! Это, наверное, очень неправильно - смотреть на Вару так, и будет справедливо сказать, что Пик себя одергивал. Последнее время давалось Пику тяжело. Коммуницировать приходилось много, а социальная батарея была в шаге от того, чтобы перегореть на совсем. Вечно подвешенное состояние не давало расслабиться, даже в атмосфере покоя зудя раздражением и фоновым стрессом. Странное чувство: король грёзил о том, как бы остаться в одиночестве, и одновременно думал, что поделись он этим с кем-то - станет легче. Однако каждый раз, как собирался - не мог проронить и слова. Горло забивалось свежей кровью, руки - усталостью, а голова - стыдом и лёгким страхом. Пик не был неуверенным в себе, он мог говорить обо всем, кроме своих чувств. Того единственного, что делает его человеком. Желания отдохнуть или проплакаться от неудач, побыть самым слабым человеком на земле и почувствовать себя защищённым кем-то. Иметь иную опору, помимо собственных ног. Остановиться и признать, что он не робот. Что ему тоже нужны люди. Старший возвращался домой, губкой впитывая проливной дождь. Прогноз погоды не удосужился уведомить его о гневе небес, так что никаких средств защиты на этот раз. Капли не сказать, чтобы были холодными, не холоднее ветра, но этого хватало с головой. В парне не осталось ничего сухого, он словно в пруд нырял. Удивительно, как глубоко может просачиваться эта грязная проточная вода. Она циркулировала под кожей, мешаясь с кровью, хлюпала в груди после каждого удара сердца и осела на дне прокуренных почек. Самое страшное, что душе тоже спрятаться оказалось не по силам. Она стонала и ныла, хлеще ребенка, вымаливая восьмого шагать быстрее. Каждую капельку, бьющуюся о затылок, можно было называть орудием пыток. В сотрудничестве с произошедшим за день вода ядом выедала сознание. Я не хочу говорить о деньмовых буднях восьмого, это личное дело короля, а нам достаточно знать, что жизнь бывает дерьмом. Изнутри всё кололось, чесалось и бешено извивалось в попытках выпрыгнуть за пределы осточертевшего тела, нарастая комком злобы с каждой секундой неудачи. Пик шагнул за порог. Действовал быстро и бездумно, покидав все, как есть, и экстренно завернувшись в самое пушистое из одеял. Однако скопившаяся ярость отступать не планировала, заставляя подгибать торчащие рожки и стискивать клычки. Больше всего на свете Пик хотел, чтобы это прошло, чтобы ему не пришлось переживать свои всхлипывания и терпкие слезы. Потом пришел пятый. Пик мог лишь хмуро смотреть на него, хотя знал, чего ему не хватало. Вару мог быть приятным человеком, если захочет, и восьмой хотел бы видеть его таким сейчас. Но это абсурд, валет пики ни за что бы не сделал что-то настолько великодушное и мягкое из эмпатии и жалости. Что бы кучерявый сейчас не сказал, это будет не к месту, так что желтоглазый уже готов был гнать его прочь. Вару лег рядом. Впился ручками в объятия, находясь, кажется, ближе, чем когда-либо. Он был по-домашнему теплым и равнодушным ко всей этой мирской хуйне. Пик никогда не чувствовал такого прилива жара в груди, неспешно переходящему во всё тело. Стало легче, только вот глаза, совсем намокшие, никуда не делись. Король прижался в ответ, закрывая глаза и позволяя себе выдохнуть. Вместе с выдохом покапали слезы.