За стенами этого дома...

      Это может облегчить боль, ты не думаешь?       Когда мелькает эта мысль, я подкрадываюсь к последнему щелкуну. Невозмутимо, не отвлекаясь, набрасываюсь на него со спины, убиваю ударом ножа в шею. Уложив труп на пол, машинально вытираю свободную ладонь о штаны. На мыслях стараюсь не концентрироваться, но они настигают — так или иначе; в какой бы опасности я ни находилась.       Если ты убьёшь её, отомстишь, станет легче. Если снова не спустишь курок, когда надо, она убьёт тебя, и… станет легче.       Теперь коридор пуст. Вслушиваюсь — больше никого, ничего особенного не слышу. Могу наконец выдохнуть: предыдущие долгие минуты в компании двух щелкунов были напряжёнными. Зайдя в ближайшую комнату, всё равно закрываю за собой дверь. Никогда не знаешь…       ПОДУМАЙ, ЧЕМ ЭТО КОНЧИЛОСЬ ДЛЯ НЕГО.       Действительно. Подумай, что она сделала с ним.       Джоэл пошёл бы до конца, если бы она убила тебя.       По-прежнему не концентрируясь на мыслях, я осматриваю шкафы, хотя в сущности не ищу ничего конкретного. Вдруг шёпотом говорю себе: «Конечно, пошёл бы. Ему было бы больше нечего терять». Ответом мне служит наконец полная тишина: никаких пререканий внутреннего голоса, ничего. Мысленно теперь радуюсь успехам в разговорах с собой; оказывается, это проще и полезнее, чем я думала.       Спасибо, старик.       Что-то, показавшееся нужным, — скотч, верёвку, пару тряпок, — бросаю в рюкзак, чтобы не уходить совсем с пустыми руками. В гробовой тишине всего за мгновение до того, как я снова прерву её случайным звуком, мне внезапно кажется, будто из-за двери слышится копошение. В ту же секунду, когда по спине проходит холод, я замираю вцепившись в рюкзак. Пауза — успеваю сделать два коротких беззвучных вдоха — и звук повторяется. За дверью что-то происходит.       Пытаясь сбросить с себя оцепенение, ругаюсь одними губами: что ж такое, было же чисто…       Но страх улетучивается не до конца; неисследованный дом за защищающей меня теперь дверью кажется таким огромным и враждебным, что мозг сам по себе прокладывает маршрут назад к выходу. До него, благо, недалеко: как выпрыгну в коридор, налево — и со всей скоростью можно мчаться наружу.       Представленный мной путь отхода неожиданно отрезвляет — едва ли я что-то теряю сейчас, выход буквально у меня за спиной. Что там такое может быть, в конце концов, чтобы я не могла с этим совладать после двух щелкунов в узком коридоре?       Снаружи всё ещё время от времени слышны скрипы и какое-то движение. Надев рюкзак и взяв револьвер наизготовку, я медленно подхожу к двери, приоткрываю её и выглядываю. С той стороны никто не ждёт, так что я смелею и выхожу.       После продолжительной тишины в коридоре я успеваю выдохнуть, но, к счастью, не успеваю убрать оружие. Чуть дальше раздаются вполне отчётливые негромкие шаги. Я вглядываюсь, но даже с помощью света фонаря не могу разглядеть никого живого, только силуэты мебели в комнате, которая, по логике, должна быть гостиной. На какие-то секунды задумываюсь, что мне кажется: очень уж невнятные шаги. Но следом звук раздаётся у меня за спиной.       Я инстинктивно резко поворачиваюсь в самый момент, когда сталкер бросается на меня. Не успевая толком сообразить, что происходит, я машинально жму на курок и стреляю в упор. Опомниться времени не хватает: ещё двое выбегают с другой стороны — похоже, те, что приманивали из гостиной, — с ними я расправляюсь на расстоянии.       По паре выстрелов на каждого. Не так ведь и сложно. Всё на одних только рефлексах.       Когда все паразиты этого дома лежат на полу, не шевелясь, позволяю себе остановиться и прислушаться. После долгой минуты тишины, вздыхаю, нервно потираю плечи. Изо всех сил делая вид, что ничего не произошло и я вовсе не испугалась до чертей, перезаряжаю револьвер и решаю его всё-таки не убирать.       В гостиной вижу только кучу старой и кое-где сломанной мебели. После спешного обыска подтверждается: полезного ни черта нет. Из-за недавнего испуга пустота шкафов и полок неожиданно сильно меня расстраивает.       В последнюю очередь решаю заглянуть в кухню. Поначалу глаз цепляется только на пару истлевших трупов на полу; превратившаяся в лохмотья повседневная одежда и никакого оружия поблизости — возможно, это хозяева дома. Почему-то мне совсем не хочется к ним приближаться.       В полной тишине, где-то за увлекшими меня мыслями, — снова шорох. На этот раз даже не успеваю обернуться: ещё один сталкер, бросившись на спину цепляется за плечи и заставляет меня выронить револьвер. Я тут же инстинктивно пытаюсь вырваться, резко разворачиваюсь и ударяюсь спиной о стену; несколько раз, чтобы наверняка. Едва заражённый падает на пол, хватаю мачете, с давних времён ещё закреплённое на рюкзаке на всякий случай — на такой случай. Не задумываясь, замахиваюсь и бью.              И бью, и бью, и бью, и он кричит. Лицо его — в мясо, мои руки по плечи в крови. А я бью и когда он перестаёт кричать, и когда всё рушится, и когда огонь подбирается. Рукоятка мачете становится липкой, скользкой, красной, а руки дрожат и слабеют. Я слабею, но бью. Крики сменяются чавканьем и ударами лезвия о пол — насквозь. Через его голову. Через то, что от неё осталось. Я продолжаю бить, потому что кажется, что он шевелится и все ещё что-то мне говорит.       Я бью и когда оружие меняет форму. И замечаю неладное только когда на руке, вцепившейся в моё плечо, вижу часы. Но уже не могу остановиться. Я бью по инерции, потому что устала, потому что страшно, потому что больно. Бью и кричу.              — Твою ж мать! — отшвыриваю мачете и отползаю к противоположной стене. — Твою ж мать! — выкашливаю. — Твою ж мать… — выплакиваю.       От реальности очередного кошмара жутко тошнит. Я никак не могу до конца успокоиться, кашляю, давлю рвотный рефлекс и шарю руками по холодному полу в поисках револьвера. И какого-никакого спокойствия.       Нахожу. Новый приступ не случается, но меня по-прежнему тошнит, когда встаю на ослабевшие вдруг ноги и иду к выходу. На улице вдыхаю свежий воздух полной грудью, стараюсь отвлечься на мысли о том, как по-идиотски позволила дважды застать себя врасплох каким-то паршивым заражённым; и, стоит только наконец отдышаться, меня рвёт. Так вспоминаю, что надо бы вернуться домой, сделать попытку что-то съесть, пока не начала блевать собственными внутренностями.       Или пока Дина меня не нашла и голыми руками наизнанку не вывернула.              — Да это просто царапины, я сама не обработаю, что ли? — отмахиваюсь. Непринуждённо вытираю грудь полотенцем, стараясь не задевать раны. Небольшие, но противно ноющие.       — Садись.       Дина грозно указывает на край ванны, и, несмотря на сказанное ранее, я покорно сажусь. Иногда у нас так бывает, особенно, когда я провинюсь: Дина хмурится и говорит что-то сделать, я возражаю ради приличия и всё равно подчиняюсь.       Уже надеваю штаны, пока она достаёт аптечку. Злым взглядом смотрит куда угодно, но не мне в глаза. Вот злится она на меня не сказать, что часто. Чаще она стала бы отводить взгляд, полный сочувствия и беспокойства. Но сегодня, видно, особый случай.       — Куда тебя черти понесли? — спрашивает, разглядывая теперь царапины на моих плечах.       — Беспокоил меня этот дом идиотский, — отвечаю честно, — слишком близко стоит, хотела проверить.       — Я полагаю, там нашлось, что проверять, раз у тебя лицо всё было в кровище?       Молчу.       — Почему нельзя было меня предупредить нормально? Почему нельзя поговорить, Эл? У нас скоро ребёнок разговаривать со мной научится, а ты никак не можешь.       — Ты не… — качаю головой я. — Ты не понимаешь.       — Ты не даёшь мне шанса понять.       На время обработки ран она замолкает. Я хмурюсь и снова думаю, что на самом деле там обрабатывать-то почти нечего, но против всё равно ничего не говорю. К моменту, когда Дина заканчивает и убирает аптечку, в её глазах и движениях, кажется, уже больше обиды, чем злости. Продолжает разговор:       — Считаешь, это честно? Считаешь, мне просто? — На секунду устало прикрывает глаза. Потом всё-таки поднимает на меня взгляд: — Поговори со мной. Теперь ты — поверь мне. Я была с тобой всё время. Всё это время, Элли…       — Я не могу, — бросаю вдруг и сразу же вспоминаю, что так же ответила Томми. Выдерживаю короткую паузу, раздумываю, что ещё могу сказать. Но новых слов не находится. — Прости, но я не могу.       Дина поджимает губы, в свою очередь ища, что ответить. Начинает снова спокойно:       — Детка…       В соседней комнате вдруг плачет Джей-Джей. Дина поворачивается на закрытую дверь, потом бросает на меня взгляд. Говорит тихо, почти виновато: «Извини, я сейчас» и выходит.       Я отчётливо чувствую недовольство, но не лишней заботой или внезапным уходом Дины посреди разговора, не без пяти минут настоящей ссорой. А собой. И всем, что я сейчас делаю.       Ври и помалкивай дальше и скоро тебе точно будет больше нечего терять.       Игнорируя навязчивые мысли, недовольство и медленно растущую тревогу неизвестного происхождения, неторопливо одеваюсь. По пути к лестнице, заглядываю в спальню, чтобы предупредить, что буду внизу. Дина, возясь с Джей-Джеем, в ответ только кивает.       На первом этаже, вспоминаю, что стоит поесть. Усевшись за стол, только беру в руки яблоко, как Дина с лестницы кричит:       — Подожди, вместе позавтракаем! Тебе нужно поесть что-то нормальное.       Я вздыхаю, возвращаю яблоко на место, кладу скрещенные руки на стол и упираюсь в них подбородком. Твёрдо решаю хотя бы сделать попытку с ней поговорить, как только выдастся момент. Надоело ходить кругами по этому дому в надежде не столкнуться — и буквально, и фигурально. Теперь нужно только дождаться её.              — Я помою, — убираю руки Дины от раковины.       Она кивает, но не уходит. Отходит в сторону, прислоняется боком к столешнице, смотрит то на меня, то по сторонам. Я уже принимаюсь за тарелки, а она всё молчит, нерешительно потирает руки и поджимает губы. Ждёт чего-то от меня.       — Я действительно не могу, — подаю голос, — просто с тобой поговорить, просто всё это объяснить. У меня не получается, как у тебя, — на секунду перевожу на неё взгляд. — Я не говорю, что тебе проще. Ты просто переживаешь это по-другому. И всё.       — Пойми меня, Эл, я же вижу, что тебе становится хуже…       — Я…       — Не отнекивайся. Ты на рассвете сбежала на какую-то миссию, которую сама себе придумала. И могла там погибнуть.       Молчу. Всё ещё начищаю одну и ту же тарелку. Дина вздыхает:       — Мария, когда приезжала на ужин на той неделе, сказала тебя держать подальше от Томми какое-то время. Он очень зол и обзавёлся какой-то навязчивой идеей. Он тебе ничего не говорил?       Ну так что?       Пора…       Я откашливаюсь. Протираю тарелку. Убираю. Беру другую. Бросаю на Дину быстрый взгляд:       — Мария как, за ним присмотрит?       — Я её сразу об этом спросила. Она сказала, цитирую, её этот Миллер в могилу сведёт, но больше за ним приглядеть некому, поэтому как-нибудь она разберётся.       А тебя в могилу сведёт не этот Миллер, так другой, да?       Не его навязчивая идея, так твоя собственная.       Откашливаюсь снова. Выключаю воду. Оставляю в раковине пару тарелок и ножей. Разворачиваюсь, опираюсь на столешницу, смотрю на Дину, выдыхаю:       — Он… нашёл её.       — Кого — её?       Я вместо ответа нервно чешу и потираю локоть правой руки. Дина удивлённо поднимает брови, потом прикрывает глаза и потирает переносицу. Тихо говорит:       — Ох нет… — Вдруг переводит на меня уже совершенно другой, более острый взгляд: — Что он тебе сказал?       — Что нашёл её, — пожимаю плечами я. Вздыхаю снова: — Что… один не может пойти.       — Пойти? Куда пойти… За ней?!       — Я сказала, что я вообще не могу пойти. Что никто из нас не пойдёт.       — Элли…       — Клянусь, сразу так и сказала. И чтобы он забыл про это к чертям собачьим. И уехала после этого.       — А потом у тебя случился… эпизод, — заканчивает она.       Мы молчим. Я аккуратно беру Дину за руку. Она не отдёргивает руку, но тихо предупреждает:       — Не смей теперь говорить, что всё в порядке.       — Не буду. Правда, не буду.       Дина ничего не отвечает. Я вроде бы вижу в её взгляде подозрение, но предпочитаю не обращать внимания. Мы снова какое-то время проводим в тишине, будто между нами больше нет никаких секретов. И я себе твержу мысленно: «Это так и есть».       Это так и есть.       Это так и есть.              Ночью не могу уснуть. Никак.       Дину с чего-то (на моё счастье) будит Джей-Джей. Хотя я подскочила на кровати первой, пользуясь случаем, делаю вид, что он и меня разбудил; будто проснулась всего-то на пару мгновений позднее, зеваю, пока Дина встаёт. Она, заслышав зевок, успевает и успокаивать ребёнка, и убаюкивать заодно меня:       — Спи, я с ним как-нибудь управлюсь.       — Точно помощь не нужна? — спрашиваю тихо.       — Точно, Эл, я уже на ногах, а ты ложись.       Я несколько минут делаю вид, что пытаюсь уснуть. То спокойно лежу, то ворочаюсь. А потом сажусь на краю кровати, потираю локоть и честно говорю:       — Рука ноет, — вслушиваюсь в стук дождя о стекло, — вроде от погоды у меня такое бывает.       — Совсем спать не можешь? — уже сонно спрашивает Дина, уложив карапуза. Забирается под одеяло, пододвигается и аккуратно касается моего плеча.       — Не переживай, я сейчас воды попью, пройдусь… отвлекусь — полегче станет. — Поворачиваюсь и целую её в щёку: — Засыпай, ладно?       — Ладно, но если что…       — Я разбужу половину округи криками, если что.       — Лучше до этого не доводи, — бормочет в полудрёме.       — Постараюсь.              Надеваю джинсы и лёгкую рубашку. Неспешно прохожусь по коридору до ванной и обратно, спускаюсь по лестнице, наворачиваю пару кругов по первому этажу, всё это время разминая и массируя локоть. На кухне выпиваю полстакана воды.       Убираю брезент с верстака. С нижней полки достаю дробовик. Он вроде бы в починке не нуждается.       Смотрю на то, как капли дождя стекают по оконным стёклам. Вздыхаю. Мне нужно проветриться.       Но я всё равно проверяю. Особенно затвор. Нужно, чтобы работал исправно.       Медленно зашнуровываю кеды. Надеваю куртку. Выхожу на улицу, не боясь дождя.       Теперь уверена, что всё с ним в порядке. Не хватает только патронов. Хотя бы полтора десятка. Их я тоже сделать могу. Нужно время и терпение.       Оглядываюсь по сторонам, потом смотрю на небо. Молнии не сверкают. Я позволяю себе ненадолго прикрыть глаза. Чувствую себя чуть спокойнее, чем обычно.       Никаких секретов нет больше.       Это правда.       Это так и есть.       Осталось только одно непринятое решение.              Ну так что, ты пойдёшь?