Одна ночь, определившая судьбу

Петербург, 1819 год. Петербург парился в летнем мареве, а Александр Сергеевич Пушкин — от безденежья и творческого бессилия. «Руслан и Людмила» лежала в углу его каморки, недописанная и немножко пыльная. Вместо рифм Александра манили лишь риски – карточные долги, дуэльные вызовы и сомнительные заведения. Сегодня выбор пал именно на последнее. В это же время генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф, начальник тайной полиции, выходил из своего мрачного кабинета с лицом, скрюченным от скуки. Бумаги, доносы, рапорты… Ему требовался отдых. Не возвышенный, не интеллектуальный, а простой, физиологический, чтобы стереть с мозга липкую паутину канцелярии. Он отправился в одно заведение, где за определённую плату можно было насладиться обществом прекрасной, пусть и не слишком благонадёжной незнакомки. Судьба, обладающая извращённым чувством юмора, свела их у входа в тот самый дом. Бенкендорф, в простом, но дорогом сюртуке, выглядел как уставший барин. Пушкин, в своём потрёпанном фраке, с горящими глазами и взлохмаченными кудрями, – как голодный поэт, чем он и являлся. – Эх, мадам, простите за бесцеремонность, но нет ли у вас свободной музы для вдохновения? – громко и с придыханием спросил Пушкин у заправлявшей заведением дамы, как раз в тот момент, когда Бенкендорф собирался изложить свой аналогичный, но более прозаический, запрос. Генерал повернулся, увидел этого юного вертихвоста и... что-то в нём ёкнуло. Не профессиональный интерес, нет, какое-то усталое любопытство. Утомлённый бюрократ встретил сгусток необузданной жизненной силы. – Музы? – переспросил Бенкендорф, скептически подняв бровь. – Вы, молодой человек, видимо, перечитали французских романов. Здесь вдохновляют несколько иными методами. Пушкин окинул его насмешливым взглядом. – Ах, сударь! Я вижу, вы человек практичный. Но разве плоть не есть храм духа? А дух, как известно, требует окрыления! – Мой дух требует, чтобы его просто не трогали, – сухо парировал Бенкендорф. – А плоть требует… ну, вы поняли. Хозяйка, видя, что кавалеры могут простоять так до утра, махнула рукой. – Девочки все заняты, господа. Но коли вы такие общительные, у меня есть одна комната с широкой кроватью. Может, сами разберётесь? А я с обоих возьму. Наступила пауза. Пушкин фыркнул, потом рассмеялся. Бенкендорф, к собственному удивлению, тоже улыбнулся. Абсурд ситуации был настолько оглушителен, что пересилил все условности. – Что ж, – сказал Бенкендорф, ощущая, как с него спадает груз лет и чинов. – Может, вы и правы насчёт храма. Осмотрим святыни? – Веду, сударь! – с комическим пафосом воскликнул Пушкин, хватая его под руку. Комната была неплоха: большая кровать, бутылка вина на столе и приглушённый свет. Пушкин сразу же наполнил два бокала. – За странные встречи! – провозгласил он. – За временное забвение, – мрачно, но с отблеском интереса в глазах, добавил Бенкендорф. Они выпили. Вино разожгло кровь. Говорили обо всём и ни о чём. Бенкендорф, отбросив маску чиновника, оказался язвительным и умным собеседником. Пушкин же блистал, сыпал шутками, эпиграммами и цитатами. – Вы, я смотрю, человек образованный, – заметил поэт, расстёгивая жилет собеседника. – Не чиновник ли? – Нечто вроде того, – уклончиво ответил Бенкендорф, уже помогая ему снять свой сюртук. – А вы? Судя по мозолям на указательном пальце, небось, стишками балуетесь? – О, это моя главная болезнь! – воскликнул Пушкин, занося над головой снятую рубашку. – И самая неизлечимая. А вы… похожи на человека, который читает чужие письма. До того пронзительный взгляд. Бенкендорф закашлялся, но не от возражения, а от того, как Пушкин ловко стащил с него сапог. Смех снова сблизил их, а потом сменился чем-то другим. Одежда оказалась на стуле. Двое мужчин стояли друг напротив друга при свете лампы. Бенкендорф, несмотря на сидячую работу, был сложен крепко, его тело хранило память о военной выправке. Пушкин – гибкий, жилистый, весь состоял из пружинящих мускулов. – Ну что, господин поэт, – голос Бенкендорфа стал тише и интимнее. – Готовы ли вы к практическому применению своей риторики? – Сударь, – ответил Пушкин, подходя ближе и проводя пальцем по его ключице. – Я всегда предпочитаю практику теории. Их губы встретились. Это был не нежный поцелуй — столкновение голодных ртов, борьба за дыхание, вкус вина и табака. Руки исследовали, открывали, прижимали. Бенкендорф, обычно сдержанный, отдался на волю этого урагана с облегчённым стоном. Его пальцы впились в знаменитые пушкинские кудри и оттянули голову назад, открывая шею для поцелуев. Оба рухнули на кровать. Пружины кровати жалобно взвыли. Александр Сергеевич, оказавшись сверху, был стремителен и порывист, как южный ветер. Его поцелуи, жаркие и влажные, обрушивались на шею, грудь, плечи мужчины, оставляя на коже следы страсти. – Вы, я вижу, действуете в стиле байронических героев, – с притворной суровостью проворчал. – Сплошные бури, натиск и покорение вершин. – А вы, сударь, молчите, как истинный сфинкс, но тело ваше кричит о многом, – парировал Пушкин, с восторгом обнаружив, что под строгой оболочкой скрывается тело, высеченное из гранита – мощное, с рельефом мышц, на котором шрамы соседствовали с родинками. – О, какие тайны! Целая поэма! – Поэмы оставьте для своих тетрадок, – прохрипел Бенкендорф, переворачивая поэта с легкостью, которая удивила их обоих, и оказываясь сверху. – А здесь… давайте обойдемся без метафор. Он приподнялся, окидывая взглядом лежащего под ним юношу. При тусклом свете лампы гибкое, юное тело Пушкина казалось вылепленным из темной слоновой кости. Мускулы играли под кожей при каждом движении, а густые темные кудри покрывали не только голову, но и грудь, сбегая ниже по животу. Это было тело, созданное для движения, для страсти, для порыва. – Что, сфинкс готов разгадать свою загадку? – с вызовом прошептал Пушкин, и его глаза смеялись. – Сфинкс, как вы изволили выразиться, предпочитает тщательную подготовку, – со знанием дела ответил Бенкендорф и ловким движением перевернул буйного Байрона на живот. Его взгляд упал на небольшую стеклянную баночку с маслом, стоявшую на тумбочке. Он достал ее и, согрев несколько капель в ладонях, приступил к делу с той же методичностью, с какой составлял докладные записки, начав с мощного, разминающего массажа спины. Его пальцы, сильные и удивительно ловкие, прорабатывали напряженные мышцы плеч, поясницы, заставляя Пушкина стонать и проваливаться в постель. – Ну что, господин поэт, – голос Бенкендорфа звучал прямо у его уха, – как вам практическое применение бюрократических талантов? – О, сударь… Ваши пальцы… они явно знакомы не только с пером… – голос Пушкина срывался. Затем движения Бенкендорфа стали более целенаправленными. Он сместил ладони ниже, к основанию позвоночника, разминая ягодицы, пока мышцы не расслабились. Потом, смазав маслом указательный палец, он прикоснулся к напряженному анусу. Пушкин вздрогнул всем телом. – Тихо, – мягко, но властно произнес Бенкендорф. – Всякому стиху нужен ритм и подготовка. Его палец, не спеша, с непрерывным нажимом, начал работать, осторожно растягивая упрямое колечко мышц. Сначала это было лишь легкое давление, затем постепенное, медленное проникновение. Пушкин задышал глубже, его тело поначалу сопротивлялось, но упорные, круговые движения пальца делали свое дело – мышцы начали поддаваться, расслабляться, открываться. – Вот видите, – бормотал Бенкендорф, вводя уже второй палец и продолжая неспешную, методичную работу, – даже самая строгая цензура может быть преодолена терпением и искусством. – Это… это не цензура… – с трудом выдохнул Пушкин, чувствуя, как рождается новое, странное и властное желание. – Это… новая глава… Наконец, Бенкендорф счел подготовку достаточной. Он придвинулся ближе, его собственное тело, крепкое и возбужденное, прижалось к разогретой спине Пушкина. Мгновение тишины, густое и значимое, и затем он медленно, с ощутимым сопротивлением вошел в него. Пушкин вскрикнул – коротко, сдавленно, и его пальцы впились в простыни. Бенкендорф замер, давая ему привыкнуть, чувствуя судорожные сокращения мышц вокруг себя. – Ну что, – его голос был хриплым, – стихи теперь пойдут легче? – Еще бы… еще бы не легче… – прерывисто прошептал Пушкин. – Вы… вы вносите в мой творческий процесс… невероятную… конкретику! Бенкендорф рассмеялся, низко и глухо, и начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво. Его движения были не порывистыми, как у Пушкина, а властными, глубокими, не оставляющими места для сомнений. Он держал его за бедра, контролируя ритм, входя все глубже с каждым толчком. Пушкин стонет, его собственная напряженность уступает место нарастающей волне удовольствия, которое разливается теплом по всему телу. Он откидывает голову назад, и его губы шепчут что-то бессвязное — то ли ругательства, то ли строки будущих стихов. Воздух в комнате стал густым, пахнущим вином, кожей, маслом и пылью. Скрип кровати слился с их тяжелым дыханием. Юмор уступил место нарастающему, неистовому наслаждению. В какой-то момент Бенкендорф, обычно всегда контролирующий себя, почувствовал, как его собственное тело наливается свинцовой тяжестью. Он наклонился вперед, грудь его прижалась к вспотевшей спине Пушкина, а его губы коснулись горячей кожи у самого уха. – Готовы ли вы к завершающему рапорту? – прошептал он, и в голосе его прорвалась давно забытая страсть. – Да… черт возьми, да… – простонал Пушкин. Это стало сигналом. Ритм ускорился, стал почти яростным. Движения Бенкендорфа потеряли свою выверенность и стали такими же дикими и необузданными, как и все в этом юном вертихвосте. Последний судорожный толчок, и они замерли, тяжело дыша, оба покрытые испариной, в полном хаосе простыней. Первым заговорил Пушкин, уткнувшись лицом в подушку: – Что ж, сударь… мой дух, кажется, окрылен, а плоть и вовсе в полном восторге. Бенкендорф, медленно вышел из него и опустился рядом. Лежа на спине и глядя в потолок, с которого осыпалась мелкая штукатурка, он неожиданно рассмеялся. По-настоящему, громко и легко, как не смеялся уже много лет. – Черт вас побери, молодой человек. Вы не только пишете стихи, но и можете устроить … незабываемый сюжет. Он повернул голову и встретился взглядом с горящими, полными веселья и внезапной нежности глазами Пушкина. – А знаете, – сказал поэт, перекатываясь на бок и облокачиваясь на локоть, – я тут подумал… Ваша холодная внешность – это же величайшая ложь в мире! Внутри вас – вулкан, сударь! Настоящий, дымящийся вулкан! – А вы, – Бенкендорф протянул руку и провёл пальцами по его взъерошенным кудрям, почти с нежностью, – оказались куда более… убедительным оратором, чем я мог предположить. Они полежали в молчание какое-то время, приходя в себя. Рассвет уже вырисовывал бледные полосы на окне. Пора было возвращаться к своим ролям. Бенкендорф поднялся и начал молча одеваться. Пушкин, лениво наблюдая за ним, вдруг оживился. – Знаете, этот вечер вдохновил меня! – заявил он. – Я, кажется, понял, как дописать одну сцену. Там у моего Руслана… черт, как его… ну, в общем, есть один момент с похищением… Он вскочил с кровати, полный энтузиазма, и начал расхаживать по комнате голым, размахивая руками. – Представьте! Тёмная ночь. Бой с могучим противником! Страсть! Ярость! Вот он, мой герой, он побеждает, он хватает свою Людмилу… – в пылу вдохновения Пушкин сделал неловкий широкий жест и задел подсвечник. Горящая свеча, описав дугу, упала прямиком на форменные сапоги. Раздался противный шипящий звук и пошёл смрадный дым. Пушкин застыл с открытым ртом. Бенкендорф, застёгивая ширинку, обернулся и увидел, как на его идеально вычищенном, казённом сапоге расползается безобразное чёрное пятно оплавленной кожи. Наступила мёртвая тишина. – Э… – выдавил Пушкин. – Это… это метафора. Раскалённая страсть, понимаете? Оставляет шрамы… Бенкендорф смотрел то на сапог, то на смущённого поэта. Его лицо было каменным, а потом из его груди вырвался звук – нечто среднее между стоном и хриплым смехом. Он схватился за спинку стула, давясь от хохота. – Боже мой! Вы не только несносный болтун и соблазнитель, вы ещё и пироман! Жжёте казённое имущество! – Я исправлю! – лепетал Пушкин, тоже начиная смеяться. – Я… я опишу этот сапог в поэме! Он войдёт в историю! «Сапог пред грозным карой пал…» – Молчите! – простонал Бенкендорф, от смеха уже держась за живот. – Ради всего святого, молчите! Когда они, два совершенно разных человека, связанные одной абсурдной ночью, покидали дом удовольствий, на улице уже светало. – Ну, прощайте, господин чиновник, – сказал Пушкин, всё ещё сияя. – Было невероятно познавательно. – Прощайте, господин поджигатель, – с остатками улыбки кивнул Бенкендорф. – И… допишите наконец свою поэму, а то, боюсь, кроме меня её читать будет некому. Он повернулся и пошёл, прихрамывая на один, испорченный поэтическим вдохновением, сапог. Пушкин какое-то время смотрел ему вслед, а потом, пошатываясь от усталости и смеха, побрёл в свою конуру. «Руслан и Людмила» ждала, и теперь он точно знал, как описать ярость боя, а также что никогда не забудет этого странного, уставшего мужчину с пронзительным взглядом, который с ним смеялся так, как никогда в жизни. Бенкендорф же, шагая по пустынному проспекту, вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он чувствует себя… живым.