Одна ночь, определившая судьбу

Следующие несколько дней Александр Сергеевич провёл в странном состоянии. Воспоминания о той ночи всплывали обрывками: жаркая плоть, хриплый смех, пронзительный взгляд усталых глаз И чёрное, оплавленное пятно на лакированном сапоге. Он даже сделал попытку сесть за «Руслана и Людмилу», но вместо эпических строк родилась легкомысленная эпиграмма: Один сапог блестит, как зеркало, Другой же чёрен, будто гарь. Твой смех звучал столь дивной музыкой, Облаченный в холодную сталь... Он зачеркнул последние строчки рассмеявшись. Поэзия отступала перед прозой жизни, а именно – перед пустым кошельком. Деньги, выигранные вчера в карты у какого-то заезжего помещика, таяли на глазах. Решив исправить это, Пушкин отправился в модный ресторан «Талон» с твёрдым намерением найти богатого собеседника для азартной игры. Судьба, впрочем, снова решила пошутить. В «Талое» он вошёл с видом победителя, окинул взглядом зал и увидел… его. Того самого чиновника. Мужчина сидел за отдельным столиком, с невозмутимым видом уничтожал раков под соусом и изучал какую-то бумагу. На нём был безупречный мундир, а на ногах – пара идеально начищенных сапог. Новых. Пушкин, не долго думая, направился к его столику. – Сударь! Какая радость! – воскликнул Александр, расставляя руки для объятий. – Смотрю вам выдали новую пару казённых сапог. Александр Христофорович Бенкендорф медленно поднял голову. Его лицо не выразило ни удивления, ни радости. Взгляд был тяжёлым, пронизывающим, тем самым, который заставлял трепетать подчинённых и врагов государства. За эту неделю он успел провести небольшое расследование и теперь точно знал, с кем провёл ночь. Мысль об этом вызывала у него приступ глубочайшего раздражения, перемешанного с чем-то отдалённо напоминающим ностальгию. – Молодой человек, – холодно произнёс он. – Вы слишком громко разговариваете для человека, у которого за душой нет ни гроша и за которым тянется шлейф из карточных долгов и недописанных поэм. Пушкин сел без приглашения, не смутившись. – О! Вы обо мне осведомлены! Лестно. Значит, я произвёл впечатление? А что до долгов и поэм – это две стороны одной медали. Долги вдохновляют, а поэмы… ну, пока не очень. Но я работаю над этим! Официант! Вина! Лучшего, для моего друга! – Я не ваш друг, – отрезал Бенкендорф, откладывая бумагу. Это был рапорт о вчерашней дуэли Пушкина, к счастью, бескровной. – И не намерен оплачивать ваши кутежи. – Какой вы скупой! А ведь в прошлый раз делили и ложе, и вино. И даже сапог. Кстати, куда делся тот, пострадавший? – Он отправлен на реставрацию, как ценная государственная собственность, – не моргнув и глазом, ответил Бенкендорф. Внутри него боролись два начала: служебный долг, который велел немедленно арестовать этого смутьяна, и странная, неподобающая старшему чиновнику увлечённость этим вихрем. – Государственная собственность? – Пушкин заинтересованно поднял бровь. – Неужели вы… кладовщик? Бенкендорф сдержал улыбку. Невероятно. – Нечто вроде того. Я учитываю… активы и пассивы империи. И вы, милейший, пока что в графе «пассив». – Это потому, что вы не видели моего актива! – парировал Пушкин, подмигнув. В этот момент к их столику подошёл молодой офицерик, знакомый Пушкина по карточным забавам. – Пушкин! Играем в бостон, состав не сходится! Иди, спасай! – затем он взглянул на Бенкендорфа и вдруг вытянулся по струнке, побледнев. – Генерал Бенкендорф! Простите, не заметил! Пушкин замер с поднятым бокалом. Он медленно перевёл взгляд на своего ночного любовника. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, с мрачным удовлетворением наблюдая за сценой. Офицер поспешил удалиться как можно быстрее и незаметнее. – Что, Саша, не узнал? – сладким ядовитым тоном усмехнулся Бенкендорф и с удовольствием представился. – Александр Христофорович Бенкендорф. Начальник тайной полиции. Пушкин поперхнулся только что принесённым вином. Он смотрел на Бенкендорфа широко раскрытыми глазами, а в его голове пронеслись все их разговоры, все его шутки про «чтение чужих писем» и «пронзительный взгляд». Он пытался сказать что-то, но издал лишь нечленораздельный звук. – Так что, господин поэт, – продолжал Бенкендорф, наслаждаясь моментом. – Ваши пассивы, в виде неосторожных высказываний, эпиграмм на власть и прочего вольнодумства, у меня учтены весьма тщательно. Пушкин наконец нашёл в себе силы поставить бокал. Ситуация была хуже, чем с горящим сапогом. Горящий сапог – это анекдот. А это – катастрофа. – Э… Александр Христофорович… – начал он, запинаясь. – Я… конечно, я слышал это имя… но вы… вы же не похожи! Я представлял вас этаким горгульей, этаким… церебером! А вы… вы оказались человеком с прекрасным чувством юмора! И… с очень пламенным сердцем! – он попытался снова подмигнуть, но получилось как-то судорожно. Генерал поднялся. Он подошёл к Пушкину и, наклонившись, сказал так тихо, что мог услышал только он: – Мой пламенный порыв, Александр Сергеевич, ограничивается тёмными комнатами в непрезентабельных заведениях. На солнечном свете я – слуга государства, и моя служба требует от меня… определённых действий. В отношении вас. Он выпрямился и громко, на весь зал, изрёк: – А пока что советую вам сосредоточиться на поэме. «Руслан и Людмила», кажется? Уверен, нашему государю было бы приятно увидеть её завершённой. Это куда лучше, чем новые эпиграммы. На меня, например. Развернувшись, он твёрдым шагом направился к выходу. Пушкин сидел, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Угроза была облечена в форму любезности, но от этого не становилась менее реальной. Через час, проиграв последние деньги тому самому офицерику, Пушкин брел по набережной, и в голове был полный хаос. Начальник тайной полиции. Человек, который мог в любой момент отправить его в Сибирь. Человек, с которым он… Он остановился и вдруг рассмеялся. Громко, на всю набережную. Это было так же абсурдно, как и горящий сапог. Его собственная жизнь превращалась в фарс, достойный пера Аристофана. «Чёрт возьми, – подумал он, – а ведь он интересный. И опасный. Самое увлекательное сочетание». Он посмотрел на гладь Невы и вдруг ясно понял, как нужно закончить сцену похищения Людмилы. Необходимо добавить туда немного чиновничьего цинизма и казённого холода. И, возможно, намёк на пронзительный взгляд усталых глаз. А Бенкендорф, вернувшись в свой кабинет, распорядился доставить ему все новые рукописи Пушкина. Не для цензуры. Для ознакомления. Он удобно устроился в кресле, сложил ноги на стол, и посмотрел на новые, сияющие сапоги. Снова, в который раз за день, его губы растянулись в хищной усмешке. Охота только начиналась.