Одна ночь, определившая судьбу

Вечером того же дня Александр Сергеевич, всё ещё находясь под впечатлением от дневного открытия, вломился в уютный кабинет Василия Андреевича Жуковского. Тот, в бархатном халате и с чашечкой чая, работал над новой балладой. Увидев взъерошенного Пушкина с горящими глазами, он вздохнул с предчувствием беды. – Василий Андреевич, дорогой! Спасай! – завопил Пушкин, сбрасывая на ближайший диван свой поношенный фрак. – Я вляпался в историю, от которой у твоей музы волосы встанут дыбом! – У моей музы, Александр, волосы давно поседели от твоих историй, – устало улыбнулся Жуковский. – Опять проигрался? Или опять надуэлился? – Хуже! – Пушкин принялся метаться по кабинету. – Невероятно, фантасмагорично, абсурдно! Я… я имел ночь пламенной страсти с человеком, который сегодня оказался… – он сделал драматическую паузу, – начальником всей тайной полиции Российской империи! Жуковский поперхнулся чаем. Кашель его был долгим и искренним. – С кем? – выдохнул он, вытирая слёзы. – Повтори, я, кажется, ослышался. – С Бенкендорфом! С Александром Христофоровичем! – воскликнул Пушкин, размахивая руками. – Мы встретились в одном, гм, заведении, где я по простоте душевной принял его за какого-то скучающего чиновника. Мы выпили, мы говорили о высоком, мы… предались утехам плоти с таким жаром, что я умудрился горящей свечой подпалить ему казённый сапог! Жуковский молча поставил чашку, подошёл к буфету, налил в рюмку крепкого бренди и выпил залпом. Затем повторил. – Пушкин, – сказал он наконец, оборачиваясь. – Ты понимаешь, что это не просто история, это… это готовый сюжет для похабного романа, который ни один цензор не пропустит? Ты спал с главным жандармом России! – Спал? Василий, это было не сон! Это было буйное бодрствование! – Пушкин упал в кресло, закинув ноги на ручку. – И знаешь, что самое удивительное? Я ни капли не жалею! – Как это – не жалеешь? – Жуковский смотрел на него одновременно с ужасом и восхищением. – Этот человек может сломать тебе жизнь одним росчерком пера! Он – тень государя, его глаза и уши! Александр совершенно его не слышал, предаваясь воспоминаниям. – Ах, какие у него глаза, Василий, – с придыханием произнёс Пушкин. – Усталые, холодные, а когда он смеётся – а он смеётся, представляешь? – в них появляются такие искорки! И голос… он может быть сухим, как канцелярская справка, а может стать низким, густым, прямо как шёлк по голой коже… – Прекрати! – взмолился Жуковский, закрывая уши ладонями. – Я не хочу это представлять! Я с ним вижусь периодически во дворце! Он мне как-то раз дарил на именины очень тонкий фарфор! – А он цепкий! И сильный! – продолжал Пушкин. – И при этом в нём есть какая-то… измождённая грация уставшего зверя. И знаешь, что я понял? Он так же устал от своей власти, как я – от своего безделья. Мы были двумя сторонами одной медали в ту ночь. Он – порядок, я – хаос. И, чёрт возьми, это было восхитительно! Жуковский сел, поражённый. – Ты с ума сошёл. Полностью и бесповоротно. Ты описываешь своего потенциального тюремщика как романтического героя из поэмы Байрона. – А чем он не герой? – оживился Пушкин. – Власть, тайна, опасность… И превосходное чувство юмора! Ты бы видел, как он хохотал над своим же оплавленным сапогом! Ржал, как жеребец, а сегодня в «Талом»… о, это был шекспировский спектакль! Он так элегантно меня приструнил, так изысканно пригрозил, что я чуть не расплакался от умиления! «Сосредоточьтесь на поэме, Александр Сергеевич». А взгляд при этом – ледяной кинжал! Прелесть! Жуковский покачал головой, глядя на друга с новой смесью ужаса и зависти. Только Пушкин мог вляпаться в такую немыслимую историю и не только не испугаться, но и найти в этом источник вдохновения. – Так что же ты теперь будешь делать? – спросил он наконец. – Что делать? – Пушкин вскочил с кресла. – Дописывать «Руслана и Людмилу», разумеется! В неё теперь надо вплести нового персонажа – мрачного, могущественного волшебника с пронзительным взглядом и оплавленными сапогами! А потом… – он хитро подмигнул, – а потом посмотрим. Может, стоит написать эпиграмму. Не злую, а… пикантную. Наподобие: «Любовь и власть – две силы в споре, одна – в постели, вторая – во дворе…» Нет, не то. Надо подумать. – Ради Бога, не пиши эпиграмм! – взмолился Жуковский. – Я попробую поговорить с Александром Христофоровичем. Как друг. Объясню, что ты гений, хоть и полный… ну, ты сам знаешь. – Не надо ничего объяснять! – возразил Пушкин. – Ты только всё испортишь своим дипломатическим тактом. Это наша игра. Кот и… нет, не мышь. Сокол и… другой сокол. Оба хищника. Просто один в клетке, а другой – на воле. С этими словами он направился к выходу, на ходу напевая какой-то весёлый вальс. Жуковский остался сидеть в своём кабинете, глядя на опустевшую рюмку. Он думал о Бенкендорфе – умном, уставшем, ироничном человеке, с которым он не раз делил трапезу и думал о Пушкине – этом урагане в человеческом обличье. Мысль о том, что их связывают столь интимные узы, повергала его в когнитивный диссонанс. «Боже мой, – прошептал он в тишину кабинета. – А что, если это… всерьёз?» Эта мысль была страшнее, чем любая дуэль или карточный долг. Это могло кончиться либо Сибирью, либо чем-то таким, о чём Жуковский боялся даже подумать. Он снова потянулся к бутылке с бренди. Сегодня явно требовалось выпить за искусство. И за выживание в этом абсурдном мире, где поэты спят с жандармами.

***

Прошла неделя. Александр Сергеевич, воодушевлённый новым жизненным опытом, наконец-то дописал «Руслана и Людмилу». В честь этого события он решил устроить небольшой праздник в своих апартаментах, которые больше походили на берлогу творческого беспорядка. На столе красовалось несколько бутылок полусухого, а на диване – сам виновник торжества, облачённый в засаленный халат и читающий вслух только что дописанные строфы своему единственному гостю – Василию Жуковскому. Внезапно в дверь постучали. Три чётких, властных удара, не предвещавших ничего хорошего. – Караул! Кредиторы! – шепотом прошипел Жуковский, бледнея. – Обижаешь,– отмахнулся Александр. – Это, наверное, Пётр с пирогами. Входите, входите! Дверь открылась. На пороге стоял Александр Христофорович Бенкендорф. В своём безупречном мундире, с тростью в руке и с лицом, выражавшим холодное любопытство. Его взгляд скользнул по запылённым книгам, пустым бутылкам и замер на Пушкине в его неприглядном виде. Жуковский издал звук, похожий на писк мыши, попавшей под каблук. Пушкин же, напротив, расплылся в улыбке, будто увидел старого доброго приятеля. – Александр Христофорович! Какими судьбами? Проходите, присаживайтесь! Василий, подвинься, дай место нашему бдительному стражу! – он смахнул с дивана стопку исписанных листов. Бенкендорф переступил порог с видом человека, входящего в пещеру к неизученному хищнику. – Я по делу, – произнёс он сухо, но в уголках его глаз играли знакомые Пушкину искорки. – До меня дошли слухи, что вы, наконец, завершили свой поэтический труд. Я счёл долгом лично… поздравить. – О, какая честь! – воскликнул Пушкин. – Василий, ты слышишь? Лично! Не иначе как для составления рецензии. Вина желаете? Правда, оно здесь… э… выдохлось, как дева в светском рауте. – Благодарю, нет, – Бенкендорф приблизился к столу и взял в руки верхнюю рукопись. – «Руслан и Людмила». И что же здесь нового, Александр Сергеевич? Не появился ли внезапно новый персонаж? Скажем, мрачный волшебник в волшебных сапогах? Жуковский закашлялся так, что, казалось, вот-вот выплюнет лёгкое. Пушкин же только рассмеялся. – Хотите честно? Появился. Но не волшебник, а целая сцена в темнице, где злодей Черномор пытает Руслана… пламенем свечи. Бенкендорф медленно поднял на него взгляд. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и сладким, как перед грозой. – Любопытно, – его голос стал тише, гуще. – А сам автор… разделяет склонности своего персонажа? – Автор, – не моргнув глазом, ответил Пушкин, – склонен к экспериментам. Особенно в области сочетания горячего воска и… казённого сукна. Жуковский поднялся. –Мне… кажется, мне пора. У меня… комитет. По… борьбе с чем-то. – и он, не прощаясь, вылетел из комнаты. Дверь захлопнулась. Они остались одни. Бенкендорф отложил рукопись и сделал шаг вперёд. Теперь он стоял так близко, что Пушкин почувствовал запах его одеколона и дорогого табака. – Вы неисправимый болтун, Пушкин, – прошептал он. – И, кажется, намерены довести меня до того, что я забуду о всех принципах служебной этики. – А есть такая этика? – с притворной невинностью спросил Пушкин, закидывая руки за голову, отчего его халат распахнулся, обнажив гладкую, смуглую грудь. – Я думал, у вас есть только устав. А устав, как известно, молчит о… температуре страсти. Бенкендорф наклонился ниже. Его губы оказались в сантиметре от уха Пушкина. – Устав предписывает наказывать за порчу казённого имущества, – его дыхание обожгло кожу. – А вы, Александр Сергеевич, в тот вечер нанесли ущерб не только сапогу. – О? – Пушкин притворно надулся. – И в чём же ещё состоял ущерб? – В том, – Бенкендорф провёл пальцем по его обнажённой ключице, заставляя того вздрогнуть, – что я с тех пор не могу пройти мимо свечного магазина без определённых… физиологических ассоциаций. Это мешает работе. Пушкин рассмеялся, низко, почти по-кошачьи. – Значит, моя вина очевидна. И каково же наказание? Вместо ответа Бенкендорф захватил его губы в поцелуй. Это был не ночной, голодный поцелуй в сомнительном заведении. Это был медленный, властный, исследующий поцелуй человека, привыкшего брать то, что он хочет. Его язык скользнул внутрь, влажный и требовательный, и Пушкин ответил ему с той же страстью, впиваясь пальцами в безупречный мундир, сминая ткань и пытаясь добраться до живой плоти под ней. Он чувствовал, как напряглись мощные мышцы спины Бенкендорфа под сукном, как участился стук его сердца. – Наказание, – оторвавшись на секунду, проговорил Бенкендорф хрипло, его руки уже стаскивали с Пушкина халат, обнажая стройное, гибкое тело, – в том, что я сейчас испорчу ваш творческий беспорядок своим присутствием. – Попробуйте, – вызывающе прошептал Пушкин, помогая ему скинуть халат, который упал на пол бесформенной грудой. – А я, тем временем, попробую снять с вас этот… удушающий символ государственной власти. Это удалось ему с поразительной ловкостью. Пуговицы мундира, жилета, рубашки – всё это летело на пол, перемешиваясь с разбросанными рукописями. Пушкин жадно касался обнажающейся кожи – твёрдого, покрытого шрамами пройденных битв живота, крепкой груди и тёмных сосков. Бенкендорф, обычно такой сдержанный, был стремителен и нетерпелив. Его руки, привыкшие листать доносы, теперь исследовали гибкое тело поэта с грубоватой нежностью, находили знакомые изгибы и впадины, сжатием пальцев на бёдрах и ягодицах заставляя того стонать и выгибаться, предлагать себя ещё больше. – Знаете, – прорычал Пушкин ему в шею, стаскивая с него сапог, на сей раз – левый, и прижимаясь к его ноге своим возбуждением, – а ведь вы… гораздо интереснее… всех моих… дурацких… поэм! – Молчите, Пушкин, – простонал Бенкендорф, переворачивая его и прижимая к дивану своим телом, его голос был густым и хриплым от желания. – Иногда… просто… молчите. Бенкендорф демонстрировал свою власть над этим бунтарём с методичным упорством. Его руки удерживали бёдра Пушкина, губы и язык исследовали каждый дюйм спины и шеи, заставляя кожу гореть. Пушкин, этот король слова, на сей раз смог говорить лишь тихими, прерывистыми стонами, яростным ответным давлением и влажным блеском в глазах, когда Бенкендорф, наконец, вошёл в него – медленно, преодолевая сопротивление, заполняя его собой до предела. Диван скрипел в такт их движеним, с него падали книги и бумаги. Мир сузился до точки трения кожи о кожу, прерывистого дыхания, влажного шёпота имён и стонов, вырывавшихся из сжатых губ. Каждое движение Бенкендорфа было выверенным ударом, отзывавшимся сладкой болью и нарастающим удовольствием, заставляющим Пушкина впиваться пальцами в обивку дивана и метаться под ним, пытаясь угнаться за нарастающей волной, подчиниться её власти и в то же время бросить ей вызов. Когда финальная, сокрушительная волна накрыла их обоих, вырывая из груди дикий крик, а у Бенкендорфа – низкий, животный стон, в комнате наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием. Бенкендорф, растрёпанный, в расстёгнутой рубашке, лежал на спине, глядя в потолок, пока поэт, устроившись у него на груди, рисовал узоры на его липком от пота животе. – Ну что, генерал, – зевнул он, чувствуя, как под его щекой медленно утихает бешеный ритм сердца. – Составили протокол о новом нарушении? Бенкендорф повернул голову и внимательно посмотрел на поэта. В его усталых глазах плескалась тёплая, неподдельная улыбка. – Протокол будет длиною в жизнь, Пушкин, а наказание… – он тяжело вздохнул, – будет заключаться в вашем вечном присутствии в моей слишком упорядоченной жизни. – Ого, – Пушкин приподнялся на локте, чувствуя приятную ломоту в каждой мышце. – Это уже похоже на признание. Не слишком ли романтично для начальника тайной полиции? – С вами, сударь, все условности летят к чёрту, – констатировал Бенкендорф. – Включая мои сапоги. Кстати, – он указал взглядом на свою ногу, – вы и этот успели стащить. Пушкин посмотрел на одинокий лакированный сапог, гордо стоящий посреди комнаты, на голую ногу мужчины, и снова разразился своим заразительным хохотом. Бенкендорф сначала старался не поддаваться его чарам, но вскоре сам хрипло смеялся вместе с ним. Их смех заполнил комнату, вытесняя из неё всю пыль, все долги и все недописанные поэмы. По крайней мере, на сегодня.