Разбить «розовые очки»

Ночь была душной, как и все предыдущие ночи этого проклятого лета. В комнате на Тисовой улице, маленькой и тесной, воздух казался густым, пропитанным запахом пересохшей краски и пыльных занавесок. Гарри Поттер лежал на узкой кровати, скрипучей и продавленной, уставившись в потолок невидящим взглядом. Пот, липкий и холодный, стекал по вискам. Сон не приходил — не приходил уже который час, который день, которую неделю. Вместо сна в темноте перед глазами раз за разом вспыхивала та ужасно-шокирующая сцена: «Кладбище, сырой запах земли, хриплый смех Питера Петтигрю и Седрик — всегда Седрик, падающий на землю с пустыми, остекленевшими глазами». Две недели прошли с тех пор, как Гарри вернулся к Дурслям. Две недели в этой клетке, в этом заточении, где стены, казалось, сжимались с каждым днём. Две недели обрывочных писем от Рона и Гермионы, наполненных пустыми фразами о погоде, квиддиче и ничего не значащими уверениями, что всё будет хорошо. Они не могли рассказать ничего — ни слова о Волдеморте, ни о том, что происходит в мире магов. Две недели, в течение которых Гарри медленно сходил с ума: от незнания, от бессилия, от того, что его снова заперли, как опасного зверя, в этом доме, где даже его сова, сидящая в клетке, казалась такой же пленницей, как он сам. Её глаза поблёскивали в темноте, и редкие хлопки крыльев нарушали гнетущую тишину. Но что-то было не так. Гарри медленно сел на краю кровати, чувствуя, как старые пружины жалобно скрипнули под его весом. Он провёл дрожащей рукой по потному лицу, ощущая, как кожа липнет к ладони. Сердце колотилось, но не от страха — от чего-то другого. Обычно к этому моменту он уже впадал в ярость: от несправедливости происходящего, от того, что его бросили, забыли, игнорировали. Обычно гнев бурлил в груди, горячий и неуправляемый, заставляя сжимать кулаки, рвать старые учебники или кричать в подушку, чтобы не разбудить Дурслей. Но сейчас... сейчас в голове был только холодный, расчётливый анализ, словно кто-то другой, чужой, управлял его мыслями. Когда это изменилось? Когда вместо привычной ярости пришла эта странная, почти пугающая ясность мыслей? Вопрос за вопросом начали всплывать в его голове, как пузыри в кипящем котле, шипя и лопаясь один за другим. Почему он не замечал этого раньше? Почему эти вопросы — о Дамблдоре, о письмах, о том, почему его держат в неведении, — приходили в голову и тут же ускользали, растворялись в тумане, словно их кто-то стирал? Его дыхание участилось, пальцы сжали край простыни. Это было не просто чувство. Это было знание. Гарри резко обернулся, чуть не опрокинув стакан с водой на тумбочке, и схватил со стола перо и кусок потрёпанного пергамента, вытащенный из сундука под кроватью. Его рука дрожала — не от страха, а от внезапного, почти болезненного понимания. Ему нужно было записать это. Всё это. Пока оно не ускользнуло снова. Он начал писать, оставляя неровные, торопливые строчки, а в комнате было слышно лишь его учащённое дыхание да далёкий лай собаки где-то вдалеке. {Письмо в чулан под лестницей}