Разбить «розовые очки»

Гарри начал писать. «Мистеру Гарри Поттеру, чулан под лестницей, Тисовая улица, дом 4, Литтл Уингинг, графство Суррей». Значит, кто-то знал. Кто-то точно знал, где и как он живет. Не просто «Тисовая улица, дом 4», а именно «чулан под лестницей». Дамблдор знал. МакГонагалл знала. Они знали, что Дурсли ненавидят все магическое, знали о чулане, и все равно оставили его там. Гарри сжал перо так сильно, что оно треснуло. Он швырнул его в сторону и достал новое, продолжая писать. Нет, не время для эмоций. Только факты. Только анализ. Внешний вид. Здоровье. Когда он впервые появился в Хогвартсе, он был маленьким, тощим, носил огромные, болтающиеся на нем вещи Дадли и сломанные очки, заклеенные скотчем. Он постоянно голодал, был слабее всех сверстников, имел множество синяков. Классические признаки насилия над ребенком — об этом даже в маггловской школе рассказывали, когда приходила социальный работник. Но никто в Хогвартсе ничего не сказал. Ни Дамблдор, ни МакГонагалл, ни мадам Помфри, которая должна была его осмотреть. Никто не спросил, почему «мальчик, который выжил» выглядит как беспризорник. В мире, где есть зелья, способные восстановить даже отрастить кости за ночь, его никто не попытался вылечить, откормить, привести в нормальный вид. Почему? Хагрид. Гарри остановился, глядя на имя полувеликана на пергаменте. Он любил Хагрида, действительно любил — большой, добрый, неуклюжий наполовину человек был одним из первых, кто проявил к нему искреннюю заботу. Но... Но почему именно Хагрид пришел за ним? Гермиона говорила, что к магглорожденным приходила профессор МакГонагалл — строгая, но справедливая заместитель директора, которая умела объяснить и убеждать родителей-магглов. Но к нему, к Гарри Поттеру, прислали лесничего, который нарушил Статут о секретности просто фактом своего появления среди магглов. Хагрид, который наколдовал Дадли свиной хвост — явное использование магии против маггла, да еще и несовершеннолетнего. И самое главное — Хагрид с его бомжеватым видом, спутанной бородой и манерами был идеальным кандидатом, чтобы напугать любого ребенка до полусмерти. Но Гарри не испугался. Более того, он пошел с ним без малейших сомнений, хотя всю свою жизнь не доверял взрослым. Почему? Гарри встал и начал ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Воспоминание о той ночи было странно размытым. Он помнил страх, когда дверь выбили, помнил огромную фигуру в дверном проеме. А потом... потом вдруг пришло спокойствие. Тепло. Доверие. Слишком быстро. Слишком полное. Слишком неестественное для ребенка, которого всю жизнь учили не доверять никому. Гарри снова сел за стол, принялся писать. Зельеварение. Снейп говорил на первом уроке о зельях, как он может научить, как «разлить по флаконам известность, как сварить триумф, как заткнуть пробкой смерть». Приворотные зелья существовали — их делали даже студенты. Если существовали зелья, вызывающие любовь, почему не могли существовать зелья, вызывающие доверие? Дружбу? Послушание? Волосы на затылке встали дыбом. Нет. Это невозможно. Это же его друзья, его... Но рука продолжала писать, словно жила своей жизнью. Рон и Гермиона. Первая встреча с Роном — в поезде, где рыжий мальчик словно случайно зашел именно в его купе, хотя в поезде было полно свободных мест. Они мгновенно подружились, словно знали друг друга годы. Рон стал его лучшим другом за несколько часов. Слишком быстро? Гермиона — они с Роном терпеть её не могли первые несколько месяцев, считали всезнайкой и зазнайкой. А потом тролль, спасение, и она стала их лучшей подругой. Навсегда и без оговорок. Гарри сглотнул, чувствуя, как внутри растет холодный ком ужаса. Нет, он не мог так думать о друзьях. Но... Но каждый раз, когда он начинал сомневаться в Дамблдоре, когда начинал задавать вопросы, Рон и Гермиона убеждали его довериться директору. Каждый раз они отговаривали его от самостоятельных действий. Каждый раз успокаивали, убеждали подождать, не делать глупостей. «Дамблдор знает, что делает». Сколько раз он это слышал?