Разбить «розовые очки»

Гарри проснулся от звука хлопающей двери внизу. Резкий звук пронзил голову, словно раскаленная игла, и он застонал, зажмурившись. Головная боль, которая немного отступила к утру, вернулась с новой силой. — Поттер! — рявкнул голос дяди Вернона снизу. — Спустись немедленно! Гарри медленно сел на кровать, ожидая, пока комната перестанет плыть перед глазами. Сколько он проспал? Судя по свету в окне — несколько часов. После бессонной ночи организм просто отключился, едва он прикоснулся головой к подушке. Он встал, пошатнулся и ухватился за спинку стула. Тошнота поднялась волной, но он сглотнул, заставляя себя дышать медленно и ровно. Потом посмотрел на себя в потрескавшееся зеркало на стене и невольно отшатнулся. Лицо было бледным. Тёмные круги под глазами выглядели как синяки. Волосы торчали во все стороны ещё хуже обычного. Он выглядел... больным. Очень больным. Хорошо. — Поттер! Я не буду повторять дважды! Через несколько минут Гарри оказался на кухне. Там его ждала вся семья Дурслей. Дядя Вернон, красный как помидор, что-то яростно жевал. Тетя Петунья сидела прямо, как палка, с поджатыми губами. Дадли уткнулся в тарелку с беконом, явно игнорируя происходящее. — Посмотри на себя! — сказал Вернон, окидывая Гарри презрительным взглядом. — Опять твои ненормальности? Больной, что ли? — Не знаю, — пробормотал Гарри, и это была чистая правда. — Голова болит. Тошнит. — Не смей болеть в моём доме! — Вернон стукнул кулаком по столу, от чего чашки подпрыгнули. — У нас через три дня отпуск! Мы едем на побережье, и я не позволю твоим выкрутасам испортить нам отдых! — Вернон, — тетя Петунья поджала губы еще сильнее, — может, не стоит... — Что не стоит? — огрызнулся Вернон. — Мы уже всё оплатили! Отель, билеты! Я не откажусь от отпуска из-за этого... этого... — Я не говорю об отказе, — холодно произнесла Петунья, и Гарри уловил в её голосе странную нотку. Словно она произносила слова, которые кто-то вложил ей в рот. — Просто... мы не можем оставить его одного. Он же... мы несём ответственность за него. Последние слова прозвучали так неестественно, так фальшиво, что Гарри невольно посмотрел на неё внимательнее. Петунья избегала его взгляда, уставившись в свою чашку с чаем. — Чушь собачья! — взорвался Вернон. — Он вполне может две недели посидеть дома один! — Но... — Никаких но! — отрезал Вернон. — Хватит с нас! Мы заслужили отдых! Особенно после всего этого кошмара с прошлого года! Пусть сидит здесь, если не хочет ехать с нами! Гарри молчал, наблюдая за этой сценой со странным чувством отстранённости. Петунья всё ещё пыталась что-то сказать, но каждый раз запиналась, словно невидимая рука зажимала ей рот. А Вернон... Вернон был слишком яростен, слишком категоричен. Словно боролся с чем-то, что требовало обратного. — Я не против остаться, — тихо сказал Гарри, и это было тоже правдой. — Честно. Мне... мне и правда нехорошо. Не хочу портить вам отпуск. Вернон уставился на него с подозрением, но потом кивнул, явно довольный таким исходом. — Ну, вот и славно. Значит, решено. Мы уезжаем в субботу утром, возвращаемся через две недели. — Он ткнул толстым пальцем в сторону Гарри. — Правила: не выходить из дома. Не открывать никому дверь. Не трогать ничего в комнате Дадли. Не... — Не использовать магию, не жечь дом, не приглашать гостей, — монотонно перечислил Гарри. — Я знаю. — Вот и отлично, — буркнул Вернон, возвращаясь к завтраку. — Петунья, он не умрёт с голоду за две недели. Оставишь ему чего-нибудь. Разговор был окончен. Гарри развернулся и поплёлся обратно в свою комнату, чувствуя на себе взгляд тети Петуньи. Странный, какой-то растерянный взгляд. Следующие три дня Гарри провёл в своей комнате, выходя только за едой. Дурсли были заняты сборами и практически не обращали на него внимания, что было только Гарри на руку. Он продолжал выглядеть больным — что, опять же, не требовало особых усилий. Головная боль не отпускала, хотя и стала чуть меньше. Тошнота накатывала волнами, особенно по утрам. Но разум был ясен. Пугающе ясен. Гарри сидел за своим столом, перечитывая записи, сделанные той ночью. Вопросы. Десятки вопросов без ответов. И чем больше он думал, тем больше новых вопросов возникало. Например — Дурсли. Почему они держали его все эти годы? Да, Петунья — сестра его матери. Кровная родственница. Но она ненавидела Лили, ненавидела магию, ненавидела всё, что с этим связано. И уж точно ненавидела Гарри — напоминание о сестре, о магии, о том, чего у неё самой никогда не было. Вернон ненавидел его ещё сильнее. Для него магия была ненормальностью, угрозой его идеальному маггловскому миру. А Гарри был живым воплощением этой угрозы. Дадли... ну, Дадли просто копировал своих родителей. Так почему? Почему они не сдали его в приют сразу, как только появилась возможность? Почему не выгнали на улицу, когда ему исполнилось одиннадцать и он начал получать письма из Хогвартса? Почему каждый год отпускали его обратно в эту школу, хотя могли просто уехать куда-нибудь, где магия до него не дотянется? Петунья знала, что ему нельзя колдовать на каникулах. Знала, что до совершеннолетия он беззащитен. Они могли уехать в любую точку страны, сменить имена, и никто бы их не нашел. Никакая магия не помогла бы, если они просто исчезнут в маггловском мире. Но они не исчезли. Они остались. Терпели его присутствие годами, хотя каждый день это терпение было видно невооруженным глазом. Почему? Гарри встал и начал ходить по комнате. Воспоминания всплывали одно за другим. Странные моменты, на которые он раньше не обращал внимания. Петунья иногда начинала что-то говорить — что-то о нём, о его пребывании здесь — и вдруг замолкала. Словно забывала, что хотела сказать. Или словно что-то не давало ей закончить фразу. Вернон несколько раз бормотал что-то про «плату за неудобства» и «компенсацию за крышу над головой». Гарри всегда думал, что дядя просто жалуется на то, что приходится его кормить. Но что, если... Что, если это была не метафора? Гарри резко остановился, глядя на закрытую дверь. Внизу Дурсли что-то обсуждали, слышались шаги, скрип половиц. Они были заняты. Сейчас или никогда. Он тихо вышел из комнаты и прокрался в кабинет дяди Вернона. Комната была аккуратной до педантичности — стол с ровными стопками бумаг, полки с папками, картотека. Всё подписано, идеально разложено, организовано. Гарри начал осторожно просматривать бумаги. Счета. Квитанции. Документы по фирме. Банковские выписки... Вот. Он вытащил папку с банковскими выписками за последние несколько лет и начал листать. Зарплата Вернона. Счета за электричество, газ, воду. Платежи по ипотеке. Всё обычно, всё понятно. А потом он увидел это. Регулярные поступления. Каждый месяц. Небольшая сумма, но стабильно-постоянная. Источник не указан — просто «перевод» и длинный номер счёта. Поступления шли последние... Гарри быстро пролистал назад... последние четырнадцать лет. С самого момента, как его оставили на пороге этого дома. Руки задрожали. Гарри осторожно положил папку обратно, стараясь не нарушить идеальный порядок, и вышел из кабинета. В коридоре он прислонился к стене, чувствуя, как сердце колотится в груди. Им платили. Кто-то платил Дурслям за то, чтобы они держали его здесь. Кто? Дамблдор? Из какого источника? Из его собственного хранилища в Гринготтсе? И если платили... если их подкупали деньгами... то почему они все равно ненавидели его? Почему издевались, морили голодом, держали в чулане? Ответ пришел сам собой, холодный и пугающий. Потому что их заставляли терпеть его присутствие, но не заставляли любить. Не заставляли заботиться. Просто... терпеть. Как неприятную, но оплачиваемую обязанность. Чары. Должно быть, чары. Наложенные на дом или на них самих. Чары, которые не давали Дурслям избавиться от него — не давали выгнать, не давали сдать в приют, не давали просто уехать и бросить. Но эти чары не создавали любовь. Не создавали привязанность. Просто принуждали к терпимости. И деньги были дополнительным стимулом. Пряником к кнуту чар. Гарри медленно вернулся в свою комнату и закрыл дверь. Он сел на кровать, уставившись в пол. Значит, и Дурсли были марионетками. Как и он сам. Дамблдор держал всех на невидимых нитях, управляя жизнями людей, как считал нужным. Во имя чего? Общего блага? Или просто потому, что мог? Гарри достал пергамент и начал писать, добавляя новые записи к старым. Дурсли — под влиянием чар. Регулярные выплаты из неизвестного источника (Гринготтс?). Принуждение терпеть, но не любить. Вопрос: кто наложил чары и когда? Дамблдор лично? Или через кого-то? Список вопросов увеличивался. И для каждого ответа требовалась информация. Информация, которой у него не было. Но будет. Обязательно будет. Суббота наступила ясным, солнечным утром. Гарри проснулся от звука хлопающих дверей машины и голоса дяди Вернона, что-то рявкающего Дадли. Он подошел к окну и выглянул — семейство Дурслей грузило чемоданы в машину. Петунья обернулась и посмотрела на дом. На мгновение их взгляды встретились, и Гарри увидел в её глазах что-то странное. Не любовь. Не заботу. Но... беспокойство? Вину? Потом она отвернулась и села в машину. Через несколько минут они уехали. Гарри стоял у окна, глядя на пустую улицу, и чувствовал странную смесь облегчения и одиночества. Две недели. Четырнадцать дней полной свободы. Никто не будет орать на него, не будет заставлять делать работу по дому, не будет запирать в комнате. Он был один. Впервые в жизни — по-настоящему один. Первые три дня были настоящим адом. Головная боль, которая стала фоном его существования, усилилась настолько, что Гарри не мог смотреть на яркий свет. Он повесил на окно одеяло, погрузив комнату в полумрак, и лежал на кровати, сжимая голову руками. Тошнота накатывала волнами. Он почти ничего не ел — желудок отвергал любую пищу. Вода помогала, но ненадолго. Руки дрожали. Иногда — всё тело. Словно его била мелкая дрожь, которую невозможно было контролировать. Он потел. Просыпался в мокрой постели, весь в холодном поту, не в силах понять, жарко ему или холодно. И сны. Кошмары о кладбище, о Седрике, о Волдеморте смешивались с другими образами. Он видел себя в Хогвартсе, но всё было не так. Видел, как пьет тыквенный сок за столом Гриффиндора, и сок становился густым, тёмным, отвратительным. Видел Дамблдора, стоящего над ним с котлом, полным дымящегося зелья. Видел Рона и Гермиону с пустыми, стеклянными глазами, повторяющих: «Дамблдор знает, что делает». На четвертый день стало легче. Гарри проснулся с ясной головой. Боль отступила, превратившись в тупое пульсирование где-то на заднем плане сознания — терпимое, почти незаметное. Тошнота ушла. Руки больше не дрожали. Он встал, снял одеяло с окна и распахнул его. Солнечный свет ворвался в комнату, и Гарри зажмурился, но боли уже не было. Только приятное тепло на лице. Он посмотрел на себя в зеркало. Всё ещё бледный, всё ещё худой, но глаза... глаза были другими. Ясными. Сфокусированными. Гарри улыбнулся своему отражению. Не радостно — холодно, решительно. Пора учиться.