икар 2.0

Наверное, в детстве все играли в эту игру: закрой глаза и представь себя на минуту слепым. Обычно этой минуты хватало, чтобы накатила лёгкая паника, и дольше держать глаза закрытыми не получалось. Зато потом мир воспринимался по-новому — с благодарностью за то, что можешь видеть.  Когда Алиса очнулась в своей палате, то поняла, что в очередной раз вляпалась в какую-то хрень, причём на этот раз до отключки. Ах, да, они поругались с Владом. Сильно поругались, он ей даже пожелал сдохнуть. Это было обидно до слёз — неудивительно, что она начала пить прямо в машине, даже не позвав подруг в бар.  Да, не подрасчитала. Помнилось смутно, но, кажется, она не справилась с управлением и куда-то влетела… Что ж, дерьмо случается. Папка опять будет орать — что она безалаберная, что он только купил ей эту машину, что машина очень дорогая, а она не ценит, и вообще ни о ком не думает… и бла-бла-бла.  Тяжко вздохнув, она попыталась поднять руку, чтобы почесать зудящий лоб. Но рука не поднялась. Ещё раз. Нет, безрезультатно. Напряглась. С ужасом поняла, что не чувствует ничего, кроме горячего лица. Хотела задрать ногу — но даже не знала, есть ли у неё эта нога. Попыталась приподняться, чтобы посмотреть, но и приподняться — как закономерно! — не вышло. Это что за новая разновидность похмелья? — Я во сне, — с отчаянием выдохнула Алиса, — это симуляция! Нет, нет, нет… Тут и вспомнилась та самая детская игра. Девушка зажмурилась, отсчитала шестьдесят секунд, открыла глаза. Вот же, работает! Она по-прежнему не слепая! А тело почему не шевелится?! . Нет, этого просто не может быть. Она же просто слегка выпила за рулём. Она ничего не принимала и даже в таком состоянии пыталась следить за дорогой. И даже когда её занесло, она ничего не почувствовала. Если бы всё было так плохо, ей же, наверное, должно было быть очень больно, но ей не было!  — Папа! — заорала Алиса что есть силы. — Папа, папа, папочка!!! ПАПА!  Дверь тут же открылась, и через секунду над ней нависло отцовское лицо. Оно было таким ласковым, что сразу стало понятно — жесть. — Папа, что со мной? Почему я не могу двигаться? Мне что-то вкололи?!  Нет, папа не начал орать. Не сказал ни одного обвинительного слова. У него в последний раз такое лицо было, когда мама ушла, а это случилось ещё до нашей эры, в эпоху динозавров. Нет, нет, нет! — Дочка, — сказал он голосом доброго сказочника, — не волнуйся. Всё хорошо. Тебя уже прооперировали, угрозы для жизни нет. Это… временно.  — Временно — это на сколько?! — Я не могу сказать. Но точно ненадолго. — Ты врёшь. Если бы ты был уверен в том, что говоришь, у тебя бы был другой голос, я знаю! Если ты в чём-то уверен, то ты говоришь это таким тоном, как будто все дураки, а ты один умный. А сейчас ты глаза отводишь!  Алиса почувствовала подступающую к горлу панику. Если эту ситуацию не мог урегулировать отец, великий и ужасный Станислав Меркулов, то никто не мог. Значит, дело плохо. Значит, в самом деле она накосячила так сильно, что на этот раз произошло что-то непоправимое.  Тут же накатили слёзы, море слёз. Хотелось забиться в истерике, затрястись вместе с кроватью, на которой она лежала, но не получалось, и от этого истерика, которая становилась ещё более сильной, вылилась в оглушающий, надсадный, отчаянный крик. — Мне страшно! Папа, мне очень страшно! Папа, сделай что-нибудь, я тебя очень прошу, сделай что-нибудь! Я хочу пошевелить ногой, я хоть чем-нибудь хочу пошевелить. Господи, что это такое? Я ничего не чувствую, папа!  А вот теперь ей на самом деле что-то вкололи — Алиса даже не заметила. Конечно, не заметила, она ведь видела только ограниченный квадрат над ней. А кололи где-то сбоку, и какой-то слишком медицинский голос тихо сказал отцу: — Это шок. Первая реакция — всегда такая. Ей нужно время осознать, что происходит. — Далее голос обратился непосредственно к ней, и в кадре появилось какое-то незнакомое лицо: — Алиса, всё хорошо. Ваши родные рядом. Вы столкнулись с последствиями травмы, но прошло ещё слишком мало времени… Сил слушать какие-то объяснения не было — все эти умные слова начали сливаться в непонятный, утомляющий гул. — Лёка тут? — спросила она жалобно. — Позовите Лёку. А Влад? Влад где?..  Следующим появилось добродушное лицо Лёки — домработницы Меркуловых. Для посторонних Ольги, но только не для Алисы. Лёка с ними была давно, с той самой эпохи динозавров, и если кто Алису и любил без вечных нотаций и обвинений, то это была она.  — Я здесь, девочка моя. Я тут.  — Лёка, — впервые за всё время девушка смогла изобразить подобие улыбки, пусть и сквозь слёзы. — Видишь, я допрыгалась.  — Бог с тобой, Алис. Это недоразумение. Но ничего, — женщина утёрла едва заметную слезинку, — ты даже не думай переживать. Папа уже нашёл прекрасную клинику. Там тебя обязательно вылечат.  — Ты уверена, Лёк? Ты думаешь, меня можно вылечить? Скажи, потому что я сейчас только тебе могу поверить! — Конечно, можно, ты что? Даже не думай в этом сомневаться.  Лекарство, которое Алисе ввели, действовало. По крайней мере, она не залилась новой порцией слёз, и орать уже тоже не могла.  — А Влад где? — спросила Алиса тихо. — Он хотя бы звонил? — Он здесь, — ответил отец жёстким голосом. — Надеюсь, ты не сделал из него отбивную? — Чуть-чуть не дожал. Ты уверена, что хочешь его увидеть? — Что значит «хочешь ли»? Конечно, хочу! Пап, позови его.  Секунды до его появления были бесконечными. Она испугалась: а вдруг папа наврал, и Влад не пришёл? Вдруг он больше вообще не появится — после того, что было? Вдруг ему совершенно наплевать на то, что она даже не может пошевелиться?  Хотя нет, нет, конечно, нет. Папа бы этого так не оставил. Конечно, не оставил бы. Вот и Влад. Не такой, как вчера… или позавчера. Или когда? Его тёмные глаза полны жалости и плохо скрываемого ужаса. — Ты растерян, — пересохшими губами сказала Алиса. — Привет. — Привет, — прошептал он дрожащим голосом. — Нет, ты что. Не говори так. Всё будет хорошо, Алис.  — Эти слова уже как мантра, — усмехнулась Алиса, — каждый мне их повторил. Как будто если десять раз сказать — так и будет. Сейчас встану и пойду. — Пойдёшь, конечно. Ты обязательно пойдёшь. Это же ты, Алис, — улыбнулся он, — ты всегда добиваешься всего, что хочешь. — Скажи, — умоляющим тоном попросила она, — что ты меня не бросишь. Ты же меня не бросишь, Влад? Ты будешь со мной до конца? Его пальцы осторожно опустились на лоб и переносицу — это было первое, что Алиса почувствовала за такое долгое время. Захотелось податься навстречу ласке, в последнее время такой редкой — но… Понятно, что.  — Прости меня. Я наговорила тебе гадостей, но я так не думаю. Я верю, что ты любишь только меня. Прости. — Брось, Алис. Это сейчас неважно. Важно только твоё состояние. Давай забудем всё плохое. Как будто этого не было. — Давай. Ты точно не уйдёшь? — Нет, конечно.  Эти слова послужили достаточным успокоением для того, чтобы она начала проваливаться в вязкий сон.  *** Новые условия были не то что приемлемыми — они были практически роскошными. Отдельные палаты, которые казались поистине громадными, были оснащены, как в пятизвёздочном отеле: своя душевая, туалет, кондиционер, большой телевизор. И так далее, и тому подобное. Всё для комфортного проживания. Федя, который первый же отказывался от «барских подачек», в итоге радовался больше всех. Опробовал кровать на предмет скрипа — не скрипела. Остался неистово доволен. В первый раз Катя видела, чтобы человек так радовался болезни. Впрочем, и ей самой было неплохо. Осталось только, чтобы Зорькин привёз какую-нибудь хорошую книгу — чтобы полностью отвлечься от проблемной реальности.  Сильно отвлечься, впрочем, не вышло; посетители с завидным упорством продолжали своё паломничество к её, уже новой, палате. Приехали девочки из Женсовета, текущей обстановкой остались удовлетворены. Приехала Юлиана, организовала Кате нагоняй за то, что не сказала о происшествии сразу. Ругалась страшно. Переживала. Десять раз спросила, точно ли Катя не умирает. Хотела звонить Михаилу, но Катя всё-таки смогла её отговорить. Только заботливого с примесью надежды взгляда Михаила ей, пожалуй, и не хватало… Позже оказалось, что лучше бы приехал Миша. Потому что в итоге вместо него приехал Андрей; оставалось только догадываться, где он выудил адрес её нового местонахождения, если Катя попросила Женсовет не распространяться.  Хотя, Женсовет — и не распространяться… Да, бред. Он появился на пороге внезапно: стремительный и натянутый, как струна. Крайне нервный.  Состояние Пушкарёвой было не лучше. Катя не знала — смеяться ей или плакать. Фасад, который она являла миру, был до предела возмущён. Ведь она просила Жданова больше к ней не приближаться, а он не послушал. Но устаревшая версия Кати Пушкарёвой продолжала подавать сигналы: я здесь, не забывай обо мне. Она прятала в своём сокровенном тайнике простую и неподкупную радость: не послушал же! Приехал, даже несмотря на бдения Киры. Значит, ему не всё равно. Значит, что-то в его душе осталось искреннее к той самой Кате. Хоть самая малость. — Кать. — Андрей сразу как-то обмяк. — Мы с тобой тогда не договорили. Всё же он слабо представлял, с кем имеет дело. В маскировке чувств, а особенно несовместимых с жизнью, Кате Пушкарёвой равных не было. Стойкость до последнего вздоха — это семейное; даже если эта стойкость никому не нужна.  — А мне казалось, наоборот, Андрей Палыч, — криво осклабилась Катя, — что мы обсудили всё, что могли. — Ты. — Андрей нарочно выделил это «ты». — Ты, может, и обсудила. Но ты не можешь говорить за двоих.  — Хорошо. — Пушкарёва кивнула. — Говорите, что хотели. Только быстрее. У меня скоро ужин. Знаете, он здесь слишком хорош, чтобы его пропускать. Даже ради вас.  Андрей быстро сократил расстояние между ними, а Катя ощутила противную дрожь. Это было предвкушение. И ещё это был страх.  — Зачем ты закрываешься от меня? — спросил он со всей страстью. — Кать, я же вижу это. Я же вижу ту самую Катю, которую ты от меня прячешь.  — Неужели вы можете что-то видеть, Андрей Палыч? Из ваших уст это звучит смешно.  — Всё. Это раньше я был слеп. Но теперь всё по-другому. Мне ты можешь не врать. Ты изменилась, но неужели в твоей душе ничего ко мне не осталось? — Он подбирался всё ближе. — Я не верю, Кать. Такое не проходит просто так. Катя почти заскулила от ощущения собственной беспомощности: — Да какое такое?! Ничего не было, Андрей! Я не понимаю, зачем вы продолжаете врать. Вам что, доставляет удовольствие издеваться надо мной?  — Кать… — Я сказала, что мне от вас ничего не нужно, но нет, вы не останавливаетесь! Вы всё ещё не наигрались? Вам так хочется вернуть свою власть над беззащитной девочкой? Ну так не получится, не пытайтесь! Та Катя, которая когда-то вас любила, исчезла. Исчезла, нет её! Самое худшее во всём этом было то, что Катя говорила неправду. И, как выяснилось, это понимала не только она. Но даже если её стойкость подыхала в муках — Пушкарёва не могла от неё отказаться. Она будет держать оборону до последнего бастиона, как бы то ни было. Осознание того, что всё идёт не по плану, вызвало неконтролируемые слёзы ярости. Катя запрокинула голову, чтобы они срочно втекли обратно в глазницы — но проклятые слёзы, согласно проклятым законам биологии, не слушались.  Вместо того, чтобы внять её словам и устыдиться собственного цинизма, Андрей рухнул лицом в Катины колени. — Да когда ж ты, наконец, поймёшь, что я не могу без тебя! — заговорил он, уткнувшись в мягкую ткань домашних штанов. — Я как узнал, что случилось, места себе не нахожу. Спать не могу. Я на секунду представил, что тебя могло не стать, и так испугался, Кать! Да я бы с ума от горя сошёл. Катя, Катя, я не могу потерять тебя ещё раз… У старой и новой Кати начался беспощадный бой. Одной хотелось погладить Жданова по его чёрным непослушным вихрам и прижаться поближе, чтобы ощутить себя полностью законченной. Получить желанный кусок тепла. Это желание было практически непреодолимым. Но другой Кате хотелось заткнуть уши и заорать. Что угодно заорать, только чтобы не слышать эту тщательно продуманную ложь змея-искусителя.  Неужели можно уметь так врать? Снова затрещали виски́. Всё смешалось в один болезненный ком: воспоминания об их с Андреем последней ночи, когда казалось, что он был с ней по-настоящему нежен; момент, когда она узнала всю правду; слёзы Киры, узнавшей, что такое настоящее предательство; и снова злосчастная машина, летящая сквозь темноту прямо на Катю. Вина. Страх, от которого не получалось отделаться. Презрение к себе — за слабость.  Андрей Жданов, лежащий в её ногах — дар судьбы или её проклятье? Голова разрывалась, а приступ ярости от непонимания, что делать, становился всё более неконтролируемым. Эта ярость придала сил, чтобы всё-таки оттолкнуть Андрея. Свой последний бастион, и так уже расшатанный до основания, она не отдаст.  — Да уйди от меня!!! — заорала Катя что есть мочи и быстро подогнула колени под себя, закрываясь. — Отстань! Сгинь! Мне больно, ты что, не видишь?!  — Катя… — потрясённо пролепетал Андрей.  Катя, свернувшись в клубок, начала раскачиваться туда-сюда. Ей овладевала настоящая истерика. Такой ценой давалось удержание своих позиций. — Уйди! Я видеть тебя не могу, меня тошнит! — Она начала по-детски реветь: — Как только я встречаю тебя, со мной что-то случается. Сначала эта инструкция… Ненавижу! Всё ваше чёртово «Зималетто» ненавижу! Это меня судьба наказывает! Не подходи ко мне, я прошу тебя, — рёв сковывал горло, — не подходи. Я не хочу разбиться в следующий раз насмерть. Я не хочу умереть из-за тебя! Это всё из-за этого! — Катя, — голос Жданова стал глухим, — ты чего? Ты… меня обвиняешь в том, что случилось? Но Катя не ответила, лишь продолжая раскачиваться и обнимая себя руками. Это была иллюзия защиты. Подействовало; Андрей, явно не ожидавший такой отповеди, как ошпаренный вылетел из палаты. Катя и сама не ожидала. Успокоиться не выходило: в последний раз её так трясло как раз тогда, когда она прочитала злосчастную инструкцию. Но он всё равно, всё равно, с упорством садиста, не даёт ей об этом забыть! И это после того, какие радости она успела пережить, с какими прекрасными людьми успела пообщаться. Нет, он хватает её за шкирку и возвращает мордой в грязь — смотри, чего ты на самом деле достойна. Фальшивых писем и игрушек, купленных другим человеком. Нет! Нет!   Наверное, это всё было очень громко. Сразу после того, как исчез Андрей, в палату залетел встревоженный Федя. Кажется, он успел увидеть и услышать что-то, чего видеть и слышать не стоило.  — Кать, — быстро приземлился он рядом, — что с тобой?  Катя не могла сказать хоть слово. В данный момент её накрыло непроницаемой пеленой. Было всё равно — что Федя успел или не успел. Да пусть хоть весь свет узнает! Хуже, чем ей есть сейчас, всё равно уже не будет.  — Я не могу, — тихо провыла она в свои колени, — я больше не могу.  Фёдор глупостью и отсутствием такта никогда не отличался; и в этот раз он донимать подругу расспросами не стал. Вместо этого он тоже забрался с ногами на кровать и осторожно, как ребёнка, обнял её.  — Ну-ну, — он начал успокаивающе гладить её по волосам, — всё. Мы тут одни. Андрей Палыч ушёл. Тихо, тихо…