икар 2.0

Странно это говорить, но за несколько дней пребывания в клинике у Кати появилась своя рутина. С утра она — неожиданно для себя — смотрела по телевизору «Убойную силу»; или читала привезённую ей из дома «Графа Монте-Кристо». Это была одна из её любимых книг. Сейчас, в свете последних событий, читать про то, как главный герой вернулся в родные края и отомстил всем обидчикам, доставляло какое-то невыразимое удовольствие. Голова с каждым днём болела всё меньше, поэтому поглощение информации происходило достаточно легко.  Днём они с Федей обедали в кафетерии на третьем этаже — еда здесь была очень вкусной. Особенно круассаны с маслом. Федя сказал, что не против сюда заезжать даже после выписки — настолько эти круассаны запали ему в душу. После обеда играли в морской бой. Общий счёт был примерно равным.  По вечерам обязательно кто-то заезжал их проведать: либо кто-то из девочек Женсовета — чаще Маша, — либо, уже лично Катю, родители или Коля. Папа сначала возмущался Катиному «неуместному благородству» по отношению к «буржуйской дочурке», но потом постепенно успокоился. Хмурясь, похвалил, что хотя бы от лечения в нормальных условиях она отказываться не стала. Хоть какая-то компенсация, и то хлеб! Вражеский хлеб, ну да ладно, сойдёт. Перед сном она снова читала — до тех пор, пока не начинали закрываться глаза. Это помогало ни о чём не думать.  Слава богу, Андрей больше не появлялся. Как ни странно, но после этой встречи Кате стало чуть-чуть легче. Как будто вместе со слезами и криком она выплеснула из своей души часть яда, который её травил. Осознание факта предстоящих встреч по-прежнему давалось тяжело, но теперь хотя бы была надежда, что, когда она появится в «Зималетто», Жданов к ней не подойдёт. Естественно, кроме как по рабочим вопросам.  Зорькин, который в один из дней приехал сам, без сопровождающих, был крайне возмущён. — Да что ему опять надо от тебя? — задал он логичный вопрос.  — Не знаю, — мрачно усмехнулась Катя, кутаясь в одеяло. — Наверное, хочет снова держать меня под контролем.  — Ага, как же. Контролёр недоделанный, на пару с дружком своим.  — Про Малиновского вообще ничего мне не говори, — Пушкарёва прикрыла глаза, — только не здесь. Коля, тем временем, быстро успокоился. В нём, как это всегда и бывало, включился внутренний беспристрастный аналитик. — Хотя, в целом, это закономерно, — всё взвесив, сказал он. — И я думаю, что дело даже не в «Зималетто», и не в «Никамоде». Павел Олегович теперь полностью контролирует процесс, Валерий Сергеевич тоже в курсе всего. Даже если бы мы с тобой и хотели что-то провернуть, то в любом случае — окружены со всех сторон. Тем более, все теперь знают, кто такой Николай Зорькин, и что я не такой великий и ужасный, каким меня рисовал Жданов в своём воображении. Так что по этому поводу можно не беспокоиться.  — Критический разбор на пять с плюсом, — похвалила Катя. — Какие тогда варианты? — Варианта у меня два, — ответил Зорькин таким тоном, как будто всю ночь готовил выкладки. Не хватало только презентации со слайдами. Например, под названием «Чем начинён Андрей Жданов». — Первый: ему что-то от тебя нужно. Ну, например, чтобы ты вернула его и Малиновского в состав руководства. Легче это делать, когда ты — его союзник, а не враг.  — Гениальный вывод. — Но, опять же, способы укрепления союза у него тогда крайне странные. Чтобы повысить твою лояльность в рамках рабочих отношений, было бы достаточно просто извиниться перед тобой. Спокойно, без валяний в ногах. Конечно, как женщина ты бы его не простила, но как шеф — почему нет? Ты же не из пещеры выбежала, на нормальные переговоры вполне способна, и, я уверен, Жданов это прекрасно понимает.  — И?.. — Поэтому, — монотонно продолжил Коля, — я склоняюсь ко второму варианту. Жданов озабочен не рабочими вопросами, а личными. Ты преобразилась, стала красоткой. И дело не только в одежде и причёске — ты сумела нарастить нужную броню и больше не тушуешься перед первым встречным. Скорее, теперь первый встречный тушуется перед тобой. Да на тебя теперь любой мужик будет оглядываться, но не с ужасом, а с восхищением. — Он поправил очки с умным видом и внимательно посмотрел на подругу: — Ты, Кать, теперь трофей. И тем ты ценнее, чем больше Жданов понимает, насколько ты теперь другая. Он-то в курсе, какая ты была раньше. Знаешь, при таком раскладе очень хочется хотя бы на минутку вернуть всё взад — чтобы потом хвастаться другим. Мол, это вы знаете железную леди Катю Пушкарёву, а я знаю ту, другую Катю, которая ради меня была готова на что угодно. Ну, и, конечно, не стоит исключать тот вариант, — Зорькин развёл руками, — что он понял, как ему плохо без того тепла, которое ты ему когда-то давала. Думаешь, хоть одна женщина давала ему столько же тепла, сколько и ты? Ему банально хреново, вот и всё. Именно поэтому он приезжает, орёт, падает на колени… Чем больше Катя слушала, тем больше понимала — она самая настоящая самозванка. Все вокруг твердят ей, как она изменилась, а она — просто искусный притворщик. Террорист-захватчик Катиного тела. Знал бы Коля о борьбе двух Пушкарёвых, и о том, сколько сил отнимает эта борьба… — Коль, — сказала она тихо, — я такая жалкая. — Почему? — оторопел Зорькин, явно не ожидая такого вывода из своей лекции. — Да потому что это всё фарс! Нисколько я не изменилась. Я думала, что стала другая, но стоило Андрею сказать о любви, и всё… Пропала железная леди. Нет, конечно, — горько улыбнулась Катя, — я ему ничего не скажу. Я же не дура. Но внутри, — она постучала по груди, — всё трепещет. У меня там столько накопилось этого тепла, которое я бы с радостью ему отдала, Коль. Я хочу всё это ему отдать, точнее что-то внутри меня хочет — только мне страшно. Я не готова… испытывать это всё заново. Я не готова к тому, чтобы меня снова втоптали в грязь.  Коля снял очки. Удивлённым он не выглядел, разочарованным — тоже.  — Ну, предположим, втоптать тебя в грязь уже невозможно, — задумчиво сказал он. — Что не говори. Да и в тот раз не особо вышло. Зубы показывать ты научилась хорошо.  — Ага, распугивать всех брекетами… — Да брось, Пушкарёва. Амплуа страшилы — уже не твоё, не цепляйся за него. Всё нормально, ты действительно меняешься, просто не всё сразу. Вот как раз тема для обдумывания на досуге. Время у тебя есть. Пора начать относиться к мужчинам соответственно своему новому статусу. Есть — хорошо, нету — ну и ладно. Легче. А Жданов… ну, ты просто подумай, насколько тебе это надо. — Даже думать не хочу. Мне — не надо.  — Я вижу, как не надо. Ты всё-таки подумай. Обо всех вариантах, которые могут случиться. И жить станет проще. — Это вряд ли. Думаю, ты слишком возвысил меня в глазах Андрея. То, что ему плохо без меня — сильно сказано. Просто ты мой лучший друг, и ценишь меня сильнее остальных. — Я — твой лучший друг, — подтвердил Коля, фыркнув. — И с этим тебе несказанно повезло. А вот мне — не особо. Потому что моя лучшая подруга — дура. Но ничего, даже такие упрямые дуболомы, как ты, однажды прозревают. Катя поднялась и села на кровати, свесив ноги. — Подожди, — насторожилась она, — а с чего ты вообще такой умный? Столько лет с тобой дружу, и, оказывается, столького о тебе не знаю. Может, я ещё чего-то не знаю, м? Зорькин надел очки обратно и стал важным-преважным. — Просто я, в отличие от некоторых, в университете ходил на электив по психологии. Кто на что учился, ясно? А ты и дальше сиди со своей немецкой литературой девятнадцатого века. Сильно она тебе пригодилась?  Вступить в полемику Катя не успела, потому что в палату зашёл Федя. — Кать… А, привет, Николай, — улыбнулся он, обнаружив гостя. — Мы обедать идём?  — Да, идём, — кивнула Пушкарёва. — Коль, ты с нами? Круассаны тебе точно понравятся. — Нет уж, спасибо, — твёрдо ответил Зорькин. — Я Елену Александровну и её пирожки ни за что не предам. В отличие от некоторых. — Да поняла я, что ты весь не такой, как я, — фыркнула Катя, легонько хлопая друга по плечу. — И психологию уважаешь, и мамину стряпню. Сокровище! Иди уже, отличительный мой. — Всем до скорого, — отсалютовал Коля. — Фёдор, смотри, пожалуйста, чтобы Катерина свет Валерьевна ничего не вытворила. А не то, боюсь, когда в следующий раз приеду, она меня встретит вверх ногами, стоя на своей больной голове. Мы ж без сюрприза, как без доброго утра. — Не боись, Николай, — весело ответил Федя, — доведём Катерину до конца лечения в целости и сохранности.  Настал этот момент — тренировка ора будущего президента. Чтобы, так сказать, не предавать традиции… — Зорькин, на выход! — рявкнула Пушкарёва. О как, получилось. — Шагом марш! Вот, молодец… Когда она и Федя сели с подносами за стол, тот отметил как бы невзначай: — Слушай, а строго ты с Колей. Он у тебя прямо в ежовых рукавицах.  В голосе чувствовался плохо скрытый интерес. Одно накладывалось на другое: Катя рассказала Женсовету, что они с Колей расстались. Значит, Женсовет, скорее всего, поделился с Федей. А ещё Федя видел ссору Кати и Жданова — и, судя по его выражению лица в последние дни, видел немало, если не всё. Хотя, надо отдать ему должное, он ни разу ни о чём не спросил. Только заглядывать в её палату начал в три раза чаще — как будто боялся, что Катя может что-то с собой сделать. Это было неудивительно: успокаивать её после визита Жданова Феде пришлось долго.  В любом случае, некая недосказанность присутствовала. Расплывчатый знак вопроса, который можно было бы не замечать, но… Ощущение того, что она погрязла в чём-то, что невозможно распутать или разрубить, достигло своего пика. А ещё почему-то не хотелось, чтобы её осуждали. Конкретно в данную минуту — чтобы её осуждал Фёдор. Ведь, наверняка, со стороны это всё выглядело крайне неоднозначно. Жених — Зорькин, в любовниках — Жданов, у Жданова — Кира, Кира — страдает. Замкнутый круг.  Может, конечно, Федя и не собирался её судить. Вероятнее всего, ему вообще было всё равно — как и любому нормальному человеку, который живёт своей жизнью, а не жизнью других.  Вся соль была в том, что с осуждением Кати сама же Катя прекрасно справлялась. А когда винишь себя, кажется, что тебя винят и другие. Поэтому, как и когда-то Юлиане, она решила сказать если не всю правду, то хотя бы часть правды.  — Мы с Колей никогда не встречались, — огорошила она Фёдора секретным знанием. — Я всё это придумала, чтобы убедить девочек в том, что у меня кто-то есть. А убедить их мне было нужно… чтобы спрятать главное. — Кать, — удивился Федя, — да ты не обязана передо мной отчитываться. Это совсем не моё дело.  И всё равно — Катя почувствовала его настороженность. Поэтому с нажимом продолжила: — Думаю, ты уже понял, кого. Не делай вид, что ничего не видел. Я знаю, что видел. — Сглотнув, добавила: — У меня и так много от чего голова болит в последнее время. Не хочется, чтобы ещё и от этого болела. Изображать, что мы не замечаем огромного слона в маленькой комнате — крайне утомительно. Нет сил, честно.  Федя на некоторое время замолчал, переваривая услышанное. К еде пока что не прикоснулся — явно что-то обдумывал. Наконец, решившись, ответил: — Да я, Кать, давно заметил. Не вчера и даже не во время твоего ухода из «Зималетто».  Сказав это, он отправил в рот скомканный кусочек хлеба и начал медленно его пережёвывать. Катя сделала глоток компота, чувствуя, как холодеют руки и ступни. — Когда ты понял?  — На твоём дне рождения. Андрей Палыч тогда слишком, — запнулся Федя, — взвинченный приехал. — Ты можешь не подбирать слова, Федь. — Ну, — он почесал затылок, — понятно же, что шеф к секретарше просто так домой не приедет. И ты тогда слишком переживала, я же рядом за столом сидел… Заметил. Я, правда, не понял, из-за чего конкретно, но понял, что здесь что-то не то. И Николая ты в дом не пустила. — Да, — вспомнила Катя, нервно усмехнувшись, — чтобы никто его не увидел.  — Ну, в общем, дальше я только получал подтверждения своим мыслям. То есть, — оправдался Федя, — не то чтобы я вообще об этом как-то сильно думал. Просто… Тут взгляд, там взгляд. Потом уход твой странный. Ну и ваша последняя встреча у клуба. Мы же со Ждановым вместе из тира приехали. Я ему тогда на нервах на уши присел, про Машку начал загонять. А он говорит — так чего ждать, давай я тебя отвезу к ней. Тогда я слишком переживал и вообще ни о чём не думал. Но, если всё-таки подумать, нахрена ему куда-то меня везти? Ему что, больше нечем заняться, курьерам развозку устраивать? А потом — вы стоите отдельно ото всех, и даже по вашим спинам понятно, что говорите далеко не о работе… — Поняв, что наговорил уже слишком много всего, Федя смутился и осёкся: — Как-то так.  Что ж; пожалуй, именно сейчас Катя в полной мере ощутила, как это — когда тебя окатило ледяной водой. Да даже самая ледяная вода — не настолько ледяная, как то, что на неё сейчас выплеснул Фёдор. — А девочки, — хрипло спросила она, — тоже догадываются?.. — Не знаю, — Коротков пожал плечами, — я не обсуждал это с ними. Но, думаю, если бы догадывались — они бы с тебя не слезли.  — Что ж… спасибо, что ничего не рассказал. Федя посмотрел на неё не с ожидаемым осуждением, а с сочувствием. — Кать, да ты чего? Кто я такой, чтобы лезть в твою жизнь? И тем более распространять какие-то сплетни о ней. Не думай обо мне так плохо. — Я просто… Раз ты знаешь… — с трудом выдавила Пушкарёва, — не хотела, чтобы казалось, будто я и с Колей, и с Андреем… Я бы так не смогла.  Коротков, наконец, принялся за еду. — Да даже если бы и смогла — какая разница? Ты не обязана перед кем-то оправдываться. А то, что я на Машиной верности помешан — так ты на меня не смотри. Мы с Машей в отношениях, у нас есть обязательства друг перед другом. А так, по жизни, я не привык осуждать других. Обсуждать, — хитро улыбнулся он, — возможно, но так, чтоб по серьёзке… — И тут же добавил: — Но не бойся, обсуждать твои тайны я не собираюсь ни с кем. И лезть к тебе в душу с расспросами, как и что у вас со Ждановым, тоже не собираюсь. В этом вопросе — можешь на меня положиться.  Катя покачала головой, в очередной раз не зная, какие эмоции ей полагается испытывать. Наверное, облегчение. И да, конечно, благодарность. — Спасибо, Федь. Из тебя товарищ лучше, чем из меня, — честно признала она. — Извини за то, что была с тобой резка. Тогда, в такси. — Фигня, — жуя, ответил Коротков. — Ты же сказала правду. А я, после аварии, обдумал. — Он вновь погрузился в свои мысли; дожевав, продолжил: — Откровенность за откровенность? Знаешь, когда вся жизнь проносится перед глазами, начинаешь думать быстрее. Я — эгоист. Принимать Машу, если её отношение к мужскому полу не изменится, не смогу. Люблю, но не смогу. Так что либо она перестанет всё вот это ради меня, либо… Ну, не будем загадывать. Но мучиться я, в самом деле, не хочу.  Теперь за остывшую еду принялась и Катя.  — Я уверена, что всё будет хорошо, — заверила она Федю. — На Машу это всё тоже повлияло. Жизнь всех нас чему-то учит. Она тебя сильно любит. И ценит. Мне кажется, сейчас она это ещё больше поняла.  — Ну тогда я — везунчик со всех сторон. — Коротков начал загибать пальцы: — И не умер. И люкс оплатили. И девушка обожает ещё больше, чем раньше. Слушай, одни плюсы! Обмен откровениями нарушил как раз обеспечитель одного из пунктов в Федином списке — Станислав Меркулов. Он по-прежнему был в строгом костюме, только уже в сером, и по-прежнему не улыбался.  Хотя, улыбаться в его ситуации было совершенно нечему.  — Добрый день, молодые люди, — сказал он, не присаживаясь. — Как вам обстановка? — Добрый день, — слово взяла Катя. — Хорошо, спасибо. Мы уже практически здоровы. С таким уровнем комфорта — это неудивительно.  — Да, задерживаться не планируем, — вставил всё-таки реплику Федя. — Вот я как раз об этом, — продолжил Меркулов. — Слава богу, что вы нас покидаете. Не подумайте, — ухмыльнулся он, — я не в том смысле, что мечтаю от вас избавиться. Только в том, что вы идёте на поправку. Но перед тем, как вы вновь вернётесь к обычной жизни, у меня будет к вам одна небольшая просьба. Не думаю, что она вас сильно обременит. — Какая? — спросила Пушкарёва. — Алиса хотела вас видеть. Не знаю, зачем, у неё сейчас не самое стабильное состояние. Я пытался замять эту тему, но она несколько раз про вас вспомнила. Лечащий врач сказал, что лучше ей в этой просьбе не отказывать, и если она хочет что-то вам сказать — то пусть скажет.  — Мы придём, конечно, — согласилась Катя, и Федя тоже кивнул. — Как она в общем? — Как я уже и сказал, — щека Меркулова странно дёрнулась, — состояние нестабильное. Нужно привыкнуть к новому состоянию, происходит перестройка. Она в любой момент может то расплакаться, то рассмеяться, и иногда это всё происходит за пять минут. — А врачи что говорят? — Ничего хорошего, — поджал губы Станислав. — Перелом шейного позвонка, который, как они сказали, отвечает и за руки, и за ноги. Спинной мозг сильно повреждён, но повреждение неполное. Ей сделали операцию, чтобы убрать отёк, но чёткого прогноза о восстановлении я так и не получил. Никто не может мне прямо сказать, есть ли у неё шанс уйти отсюда на своих двоих. Железного «нет» мне никто не говорит, но и железного «да» — тоже. Время, время и ещё раз время.  Когда они были уже на пути в палату, Катя спросила: — Может, попробовать лечение за границей? Я знаю, что Германия в этом плане шагнула далеко вперёд. — Милая моя, — усмехнулся Меркулов, — наивное создание. Неужели вы думаете, что я это не учёл? Этот реабилитационный центр сотрудничает с лучшими хирургами Европы. Конечно, я не остановился на этом, и оплатил прилёт врача из Израиля, специально для того, чтобы он посмотрел Алису. Он какой-то очень продвинутый, использует в лечении все новейшие технологии. Но даже он, со всеми его квалификациями и возможностями, не смог дать мне никаких обещаний.  Тяжесть на его плечах расположилась очень удобно, свесив ноги и явно больше никуда не собираясь. И хотя Меркулов старался этого не показывать, безукоризненно ровной осанкой выражая предельную собранность, даже у него не получалось скрыть свои эмоции на сто процентов. Катя и Федя, идущие по бокам от него, незаметно переглянулись. «Ну а я что говорил», — читалось во взгляде Короткова, но без злорадства. Действительно, внутренне согласилась Катя, новые руки и ноги не купишь даже за огромные деньги, пусть и условия для этих рук и ног созданы самые что ни на есть прекрасные.  Алису они оба видели впервые.  Даже в больничных условиях и без грамма косметики, она была очень красива. Катя знала: проработав в «Зималетто» всего каких-то жалких полгода, она успела увидеть огромное количество моделей, которые, в том числе, прошли через Жданова и Малиновского — а те некрасивых не выбирали никогда… Да и сам Милко скорее бы прыгнул с крыши, чем позволил появиться в его мастерской, и уж тем более на подиуме какой-нибудь страшилке… вроде тогдашней Пушкарёвой.  После «Зималетто», во время работы с Юлианой в Египте, на конкурсе красоты, она по-прежнему была окружена сплошь прекрасными созданиями. Только теперь Катя смотрела на них более вдумчиво: сама училась преподносить себя миру в более-менее удобоваримом виде. Глаз ненамеренно начал подмечать мелкие детали: как накрасить ресницы, чтобы они были длинными, но не вульгарными; как уложить волосы, чтобы они казались густыми и пышными; какую блузку надеть, чтобы скрыть недостатки фигуры. В итоге она и сама освоила искусство великой маскировки. Научилась прятать недостатки и подчёркивать достоинства. Стала красивой в общепринятом понимании — то есть исключила все моменты, за которые её можно было бы считать некрасивой.  Здесь был другой случай — лежащей перед ней девушке не нужна была никакая ретушь. Её красота была настоящей, природной, неукротимой. Даже такая страшная вещь, как паралич, не заставил эту красоту поблекнуть. Её длинные тёмные волосы были густыми и блестящими без укладок. Её яркие, чётко очерченные брови уже начали отрастать, но это их нисколько не портило. Её губам не нужна была помада, чтобы придать им красивую форму. А самое главное — очертания её лица, подбородок, скулы были совершенными безо всяких пластик.  Пожалуй, Алиса могла дать фору любой модели из «Зималетто». Да и не из «Зималетто» тоже.  Тем страшнее было видеть то, что они с Федей видели сейчас. Его величество случай был слишком беспощаден. Судя по Фединому застывшему взгляду, он тоже был сильно впечатлён. Кто угодно впечатлился бы.  — Алис, — с неожиданным трепетом позвал Меркулов, — к тебе пришли гости. Ты их очень хотела видеть. Пушкарёва и Коротков склонились над своей новой знакомой, чтобы она смогла на них посмотреть. Девушка заторможенно улыбнулась; судя по всему, она была хорошенько напичкана успокоительными.  — А, это вы, — сказала она. — Те двое, которых я чуть не задавила. И ещё один, который пока не может прийти сам.  — Привет, — сказала Катя с такой степенью доброжелательности, на какую только была способна. — Да, это мы. Я — Катя, а рядом со мной — Федя.  — Очень приятно. Ну, а я в представлениях, очевидно, не нуждаюсь. Обо мне и так уже все слышали. И говорили. Вы, наверное, тоже говорили, да? Как она могла, да что у неё в голове, мы из-за неё могли умереть… Неожиданно заговорил Федя. — Но не умерли же, — без тени улыбки сказал он. — Ты, конечно, устроила нам всем тот ещё аттракцион, но, как видишь, обошлось.  — Федь, — шепнула Катя в ужасе. — Аккуратнее. Но Алиса неожиданно рассмеялась. Достаточно мрачно, но всё-таки — это был смех. — А ты весёлый, — отметила она. — Да, на аттракционе «Седьмое небо» без страховки оказалась только я. Вылетела из сидушки — и прямиком сюда. — Ничего. — Федя продолжал оставаться твёрдым. — Нашла силы сюда залететь — найдёшь и вылететь.  — О, да ты ещё и оптимист… Весёлый оптимист. Я что, в мультик про Чебурашку попала?  — А ты бы не дерзила старшим, — душевно посоветовал Фёдор.  — Мне, вообще-то, двадцать один.  — А нам с Катей — по двадцать пять. Так что всё-таки мы старше.  Катя смотрела на Федю во все свои округлившиеся глаза. По пути сюда она даже не представляла, с чего начать разговор с Алисой, чтобы это было хоть сколько-нибудь уместно; чтобы ничем её не задеть. А Коротков говорил с этой девочкой так, будто знал её уже много лет, и вопросами этики не заморачивался вообще. — Хорошо, я поняла, — хмыкнула Алиса и обратилась к Пушкарёвой: — Катя, а ты на меня не обижена?  — Да за что? — тихо спросила Катя. — Нет, конечно. Ты о нас вообще не думай. Думай о себе. — Да я о себе и так думаю круглые сутки. Мне, знаете ли, теперь особо нечем заняться, кроме как бесконечно думать. — Девушка поморщилась. — А так — хоть какие-то новые лица. Тем более, что мне у вас вроде как нужно попросить прощения. Ну вот. Простите и всё-таки не обижайтесь. Я не специально — специально до такого никто бы не додумался.  Кажется, Федя окончательно выжил из ума, потому что его следующей фразой стало:  — Ну ничего. В следующий раз, прежде чем садиться за руль, подумаешь. — Слушай, а он мне нравится, — не смотря на Фёдора, поделилась Алиса с Катей. — Он хоть и Чебурашка, но единственный, кто не пытается подобрать слова при общении со мной. — Затем глянула на Федю: — Ты всё-таки уверен, что я ещё когда-нибудь сяду за руль?  — Ну, я, конечно, схожу в церковь в этот день… Поставлю свечки за здравие жителей Москвы.  — Да уж, — снова рассмеялась Алиса, — спасибо за заботу. И вообще, спасибо, что пришли. У меня тут, как видите, телевизор без возможности переключения каналов, — сказала она, посмотрев в потолок, и теперь в её глазах неожиданно появились слёзы. — Показывают одно и то же. А сейчас как будто новый канал посмотрела.  Катя не смогла сдержаться; очень захотелось прикоснуться к этой сломленной обстоятельствами красоте. Она осторожно, почти невесомо провела пальцами по гладкому, практически фарфоровому лбу.  — Хочешь, мы ещё зайдём? — Заходите, — прикрыла глаза Алиса. — Не убирай руку, пожалуйста. Она у тебя такая мягкая и тёплая. Подержи ещё минутку.  — Конечно… …Когда они вышли из палаты, Пушкарёва спросила Федю:  — Слушай, что это было? Федя невозмутимо ответил:  — То, чего ей так не хватает. Уверенность.  — А не слишком ты с ней жёстко? — С ней — нет. Она же сама сказала, что ей не нужна жалость. — Ну, а с чего ты взял, что можешь ей давать какую-то уверенность? Даже врачи не могут, а ты? — Я и не претендую, — пожал Федя плечами. — Я ж никаких прогнозов не озвучивал. Путь у неё один, и без веры в себя в нём никуда. Но вера не имеет ничего общего с сюсюканьем, которым, я уверен, она всегда была окружена со всех сторон.  Катя вздохнула, присаживаясь на один из кожаных диванов, стоящих в общем коридоре. — Да. Это абсолютно папина дочь.  — Ага. Только папа за неё к нормальной жизни не вернётся. — Коротков сел рядом.  — Красивая такая… Бывает же так. — И не так ещё бывает, — покачал головой Фёдор. — Но девочку действительно жаль. С её лицом — на обложках журналов бы быть, а не… здесь. Ещё жальче, что она напилась из-за парня. — Да, её отец говорил, что они сильно поругались.  Голос Феди почему-то стал крайне презрительным. — Интересно, почему я ни капли не сомневаюсь, что при близком рассмотрении там окажется какой-нибудь утырок?  — Ну, этого мы знать не можем. — Знать не можем, — эхом повторил он. — И почему-то — я уверен. Может, потому, что раньше Маша из-за таких вот утырков тоже приходила на работу с похмельем и ревела. Хорошо хоть… «Нигде не расшиблась», — скорее всего, хотел сказать Федя. Но не сказал.