икар 2.0

Если ты предашь меня, любимая,

Я вырву все твои патлы,

До мяса прокушу руку,

Как огромная злая собака.

Если ты предашь меня, любимая,

Я выбью все твои зубы,

Положу их в коробочку,

И буду над нею рыдать.

Каждый вечер Алиса надеялась, что наутро ощущение собственного тела к ней вернётся. Пусть не полностью — хотя бы чуть-чуть. Может быть, она сможет пошевелить пальцем руки или повращать пяткой?  Нет, не получалось. Ни одно новое утро не думало радовать её чудесами. Игра в калеку подзатянулась, и в какой-то момент стало понятно — это вообще не игра. Это новая реальность. Реальность, с которой ей придётся жить.  Окончательное осознание случилось, когда к ней пришла улыбчивая женщина, которая представилась физиотерапевтом Альбиной. И началось никакое не чудо, а самая рутинная работа: Альбина сгибала и разгибала её пальцы и запястья, локти, плечи, затем переходила на ноги. Как она объяснила — для создания каких-то там связей в мозгу, чтобы он привык и начал давать команды для самостоятельных движений. Вот так. Никаких мгновенных чудес. На вопрос Алисы, сколько это будет длиться, физиотерапевт ответила уклончиво: нужно запастись терпением.  То есть не неделю и даже не две. Обидно. Досадно. Не ладно. Всё это дико утомляло. Её просто тягали туда-сюда, а она даже не чувствовала того, что с ней происходит. Алиса не представляла, как эти тягания помогут ей вернуть способность двигаться. Как этот тупой мозг может придумывать какие-то команды, если вот сейчас она лежит, пытается дать руке мысленную команду начать шевелиться, и ни-фи-га?  Больнее всего было от бьющего по мозгу контраста. Буквально полторы недели отделяли её от прошлой себя. Полторы недели назад она была здорова, бегала на высоченных каблуках и поправляла макияж по десять раз на дню. Полторы недели назад она сгоняла лишний жир на велотренажёре, проклиная всё на свете и мечтая, чтобы тренировка скорее закончилась. Это всё ей казалось само собой разумеющимся. Всего несколько роковых секунд — и вот, пожалуйста, новая она. Лежит мёртвым, неподъёмным грузом. Наверняка ещё и подурневшая. Мечтает о двух- или трёхчасовой тренировке любой степени тяжести, только бы была возможность двигаться. Думает, как могло бы всё чудесным образом обойтись, если бы она в тот вечер не села за руль. Или хотя бы не открывала вино. Или вообще не заезжала к Владу из желания получить дозу новых эмоций, а сразу поехала бы домой спать.  Она бы столько всего могла НЕ сделать — и ничего бы НЕ произошло.  Жалость к себе от мыслей, какая она невезучая, пронзала огромной, острейшей иглой. Господи, ну почему именно она? Почему судьба её не уберегла, не отвела от такого стечения обстоятельств? Как же это всё несправедливо.  Радовало — если вообще можно так сказать, — одно: теперь Влад исправно навещал её каждый день. Такого количества внимания она, будучи здоровой, от него не получала. Он сидел возле её кровати и гладил её по голове — единственному месту, которое она чувствовала. По лбу, по волосам на макушке. В такие моменты получалось ненадолго забыть те ужасные обстоятельства, при которых это происходит. Говорил Влад мало — было видно, что он не знает, что говорить. Не знает, как быть с этой новой Алисой. Испуг в его глазах был слишком огромным, несмотря на обратные утверждения в духе «всё будет хорошо, родная». Глаза не врали.  От этого было как-то муторно. Становилось не по себе, хоть она и старалась этого не замечать. А что должно было быть, чтоб стало по себе — Алиса не знала. Может, простая улыбка. Или запас уверенности в завтрашнем дне чуть больше, чем у неё — потому что у неё этот запас однозначно был в минусе.  Спасибо двум её лучшим подружкам, сёстрам-близнецам Любе и Лиле — они смогли бы создать настроение даже во время конца света. Вот и теперь, навещая Алису, они забалтывали её как могли, не делая акцента на том, что произошло.  — Все преподы очень ждут твоего возвращения, — бодро сказала Лиля.  — Что, даже наш инглишмен? — хмыкнула Алиса. — Он — в первую очередь! Сказал: я столько молился, чтобы Меркулова, наконец, отчислилась и не трепала нервы бедным учителям, но теперь, когда её нет, в душе стало пусто. Никто, говорит, не хлебает капучино так, что на всю аудиторию слышно. Никто не выливает на себя столько «Диора» за раз, что у остальных студентов потом обонятельная травма. Никто не матерится сквозь зубы, думая, что ничего не слышно, когда раздают варианты новой контрольной. Скучно!..  А хуже всего, что скоро зачёт — и он не услышит твой восхитительно чудовищный акцент… Это я не придумываю, это я цитирую. Всё в точности до последнего слова.  — Подтверждаю, — улыбнулась Люба. — наш Вован без тебя жить не может. Когда некого хотеть придушить — действительно, скучно. — Да-да. И остальные все тоже спрашивают — куда Алиса Станиславовна делась. Юрист из неё, конечно, никакой, но исполнительница — та ещё.  В общем-то, Алиса была приятно удивлена. С юриспруденцией отношения действительно не клеились; всё её учёба была папиным желанием, которое не подлежало обсуждению. Он искренне считал, что замуж надо выходить с образованием; и неважно, чьи деньги она будет тратить в этом замужестве — мужа или, что вероятнее, дальше папины. Зато с дипломом под подушкой. В общем, все выполняли свою функцию: папа — платил, учителя — терпели, Алиса — исполняла как могла. Хотела — не приходила вообще, хотела — приходила так, что вздрагивал весь курс. Ну а кто ей чего скажет?  Чего она точно не ожидала — что по этому, оказывается, можно скучать.  — А я думала, у нас все перекрестились. Что ж, пусть дальше ждут возвращения блудной овцы. Только передайте, что ждать придётся долго.  — Ой, да брось ты, Алис! — не отреагировала Лиля, тряхнув своими ярко-блондинистыми локонами. — Всё будет отпад. У тебя разве когда-то было по-другому? — Ну, как видишь, ситуация немного изменилась. Я как бы немножко… не в кондиции, — огрызнулась Алиса, — если это незаметно. — Ну, поныть у нас ты всегда любила. Ничего, это всё проходяще, подружка. А, самое главное, мужиков возле тебя будет ещё больше, чем было до этого — они так любят беззащитность… — Лиль, перестань нести пургу! — покраснела, как рак, Люба. — Тебя снова заносит. Сейчас не та ситуация!.. — Люб, да ладно, — примирительно сказала Алиса, — Лильку у нас всегда заносит, но мы её за это и любим. Люблю тебя, маленькая сволочь, — ехидно поморщилась она, глядя на Лилю. — И я тебя, — рассмеялась Лиля, наклоняясь к ней, — дура моя.  — Близко наклоняться не надо — твои патлы мне в рот ползут. Я их не могу убрать, если что. У меня, если ты забыла, руки отнялись! — Господи, теперь ты стала в три раза невыносимее. Я ж говорю, Люб — она сама из своей болезни шоу устраивает! Правильно говорят преподы — исполнительница! Люба лишь покачала головой. Её волосы были натурально пшеничными, не выжженными, как Лилькины. Эти двое, несмотря на одинаковое лицо, были полными противоположностями друг друга во всём: от внешности до мельчайших черт характера. Если Люба одевалась скромно и сдержанно, то Лиля обожала одежду яркую, броскую, граничащую с вульгарностью. Люба предпочитала минимальный естественный макияж, а Лиля — несложно догадаться — действовала по принципу «всё, что есть в косметичке, переносится на лицо».  Люба любила читать книги, Лиля — модные журналы. Люба мечтала о принце на белом коне, единственном и навсегда, а у Лили этих принцев было — не счесть, и все однодневные. Алиса сбилась со счёту и даже не пыталась запоминать имена. Смысл, если завтра будет уже новый?  Успехом у мужчин в их компании пользовалась именно Лилька — даже несмотря на то, что пыталась валить всё на Меркулову. Это была игра со взаимными саркастичными выпадами; и все это прекрасно понимали. Так же, как и абсолютно каждый, кто знал Алису хорошо, понимал, что кроме Влада ей никто не нужен. Влад учился вместе с ними — собственно, таким нехитрым образом компания и собралась. С Владом у Алисы как-то быстро всё закрутилось — у них было больше общего друг с другом, чем с остальными. Один и тот же круг общения, один и тот же уровень достатка. Выяснилось даже, что Влад частенько бывал в одном из ночных клубов Алисиного отца. И ещё — тоже нифига не смыслил в юриспруденции… В общем, точки соприкосновения нашлись быстро. И влюбилась Алиса тоже быстро — может, потому, что Влад единственный из знакомых ей парней не засмтаривался на неё, как на вожделенный объект. Порыв в нём ощущался не особо сильный — наверное, именно это её и зацепило.  Но она, совершенно точно, ни о чём не жалела. Как у Земфиры — моей огромной любви хватит нам двоим с головою. Лучше она сама будет отдаваться чувствам на полную, чем кто-то другой за неё, чьё присутствие рядом будет невыносимо. Нет уж!.. …Лилька и Люба добавились позже. Им, приехавшим из другого города, хотелось общаться, Алисе помимо бойфренда тоже хотелось иметь хотя бы парочку подруг. Так они все и сдружились.  Три человека, святая троица, к которым Алиса была привязана больше всего. Что бы в этой троице не происходило, как бы она ни ругалась с Владом, как бы они с Лилькой не подначивали друг друга, как бы и сами близнецы не ругались между собой — это было навсегда.  — Девочки, вы у меня самые-самые, — искренне сказала Алиса, жалея, что именно в этот момент не может их двоих обнять.  — Мы будем приходить каждый день, — заверила её Люба. — Вот занятия закончатся, и мы сразу к тебе! От Любы исходило такое спокойствие, что хотелось купаться в его лучах вечно.  — Обязательно, — пригрозила Алиса, — если не хотите, чтобы ваша подруга свихнулась. — И, наконец, задала тот вопрос, который её сильнее всего волновал: — Скажите мне, только честно. Влад там ни на кого не засматривается?.. Да, вот такая она — на голову больная. Лежит с переломанным хребтом, и вместо того, чтобы думать о том, как будет из этого дерьма выбираться, переживает, где и с кем её благоверный проводит время.  — Да ты на голову больная, — подтвердила Лиля. — Поверь, Владосу сейчас явно не до других девушек. Ему вообще ни до чего. Он есть-то нормально не может. Ему обед приходится за шиворот запихивать.  — Да, Алис, — впервые за день Люба согласилась с сестрой, — он если о чём-то говорит, то только о тебе. Можешь нам поверить.  — И что, даже ни одного взгляда на какую-нибудь симпатичную молоденькую учительницу? Или на первокурсниц? — Господи, — хором ответили сёстры, и это был крайне редкий момент их единения. — Алиса!!! — Ладно-ладно. Всё. Но если что — не вздумайте от меня что-то скрывать. И не надо на меня так смотреть! Я теперь — инвалид. Ходить на свидания не могу, заниматься сексом тоже не могу. И хрен знает, когда смогу, и смогу ли. Про внешность вообще молчу. Ему ничего не стоит найти другую — с которой не будет столько хлопот. — Алис, не нагнетай, — мягко сказала Люба, — пожалуйста. Я понимаю, когда лежишь одна, очень много плохих мыслей в голову ползёт, но это не про Влада. Он любит тебя так, как никто и никогда не любил бы. И он тебя не предаст. И ты обязательно выздоровеешь, и ваши отношения после этих трудностей станут ещё крепче, чем были…  Алиса прикрыла глаза, очень, очень надеясь, что в слова подруги можно верить. Была бы Люба здесь постоянно и говорила вот эти слова каждый час — как же было бы хорошо! Но, к сожалению, Алиса знала, что как только сёстры выйдут от неё, как только выйдут все остальные, часы посещений закончатся, и она останется одна — эти мысли завладеют ей с новой силой. И никто ей не поможет. Она снова останется наедине с этой невыносимой реальностью. *** Наконец, наступил момент выписки. Федя и Катя полностью оправились, что, впрочем, не стоило им огромных усилий.  Коротков радовался — он соскучился по коллективу и по общей движухе. Отдыхать, конечно, хорошо, но всё-таки его молодой активный организм не привык к бездействию — даже в таких шикарных условиях. Спасибо Катюхе: она разбавила скуку, которая периодически на него накатывала. Плохо так, наверное, говорить, но Федя радовался, что попал в эту переделку не один. Прикольно было иметь товарища, пусть и по несчастью.  Можно было поболтать на отвлечённые темы, поиграть в морской бой или карты. Посмотреть кино по большому телеку, который висел в кафетерии. Вот, вчера, например, показывали фильм с Мелом Гибсоном, где он после удара молнии начал читать женские мысли. Эх, да с такими способностями сам Федя таких бы дел смог наворотить! В общем, они с Катькой уржались по полной.  Жаль, коллективу только кости не перемоешь — всё-таки Пушкарёва теперь президент, а субординация — существует даже с Пушкарёвой. Тем более, у неё есть свои тайные темы, которые она вряд ли захочет с кем-то обсуждать. Тот же Жданов. Федя видел всё. Всю эту бурную сцену в палате от начала и до конца. Он шёл позвать Катю выпить кофе с круассанами (божественными!), а тут… В общем, уйти, застав их с Андреем Палычем выяснение отношений, он не смог. Было ощущение, что он подсматривает за чем-то очень личным, за чем подсматривать не стоит, но любопытство оказалось сильнее принципов.  Тем более, что он не соврал, сказав Кате, что давно обо всём догадывается. Нужно было быть слепым дураком — чтобы не догадаться. Это, конечно, не значило, что Женсовет — слепые дуры, но вот то, что сам Федька поумнее многих — однозначно.  Просто он всегда умел смотреть на мир широко. Если те же девочки ничего не подозревали о связи Кати и Жданова, потому что даже подумать о возможности такого не могли, то Коротков — мог вполне. Ну и что, что Катя была некрасивой? Да и как сказать — некрасивой? Если уж по-чесноку — всё в ней нормально было задумано, только исполнение хромало. Но это вовсе не значило, что её нельзя бы было полюбить.  Да кого угодно можно полюбить — особенно если приглядеться. Может, Жданов и пригляделся. Ну, надоели ему длинноногие пустоголовые модели. (Смешно, конечно, звучит из Фединых уст, который сам был не прочь с ними позаигрывать — но ведь это только позаигрывать!..) Ну, не заладилось с холёной Кирой, скучно, может, стало. А Катя — всегда рядом. Захотелось душевности, а не пресловутой красивой оболочки. По-мужски Федя его даже где-то понимал. Он ведь Машку тоже полюбил за весёлый нрав и человеческое тепло, а не за то… кхм… про что многие могли бы подумать.  Ну а в том, что Катя способна быть душевной, чуткой и понимающей, Фёдор тоже ни разу не сомневался. Вон как она за Жданова всегда впрягалась по любому поводу; везде за ним, как верный Санчо Панса за своим Доном Кихотом…  Видимо, в итоге там произошло что-то очень серьёзное. Наверное, из-за этого Катя и ушла. Женсовет бурно обсуждал её уход, строил различные теории — но Федя не особо к ним прислушивался, зная, что до правды всё равно никто из них не докопается. Сейчас он тоже не хотел докапываться. Он стал свидетелем лишь последствий — и ладно. Понятно было одно: Кате плохо, и Кате нужна помощь. И Федя, как бы это пафосно ни звучало, готов был дать ей свою руку и подставить своё плечо в любой удобный момент. Он и раньше был готов — но после того, как Катя его спасла от верной гибели, это не обсуждалось вообще. Вряд ли, конечно, ей понадобится его помощь вне стен больницы, где их временно замершая жизнь забурлит с новой силой; и тем более вряд ли она ещё когда-нибудь сподобится на лишнюю откровенность. Это была случайность — Кате, будучи в приступе отчаяния, больше некому было пожаловаться. Но если вдруг понадобилось бы ещё — Федя знал, что ни за что ей не откажет, и выслушает столько, сколько потребуется.  Он ведь хороший друг, в конце концов!.. …Хотелось верить, что и у этой девчонки, Алисы, тоже есть хорошие друзья, которые помогут ей прийти в себя. Потому что поддержка ей, конечно, была необходима. Федя не любил унывать, но когда они зашли к ней попрощаться — сердце всё-таки защемило.  Да, она сама была во всём виновата. Да, ни о ком, в том числе и о себе, не подумала. Но, господи ты боже мой, кто из людей не совершал ошибок? Кто не делал глупостей под влиянием опасных эмоций? Сколько раз он сам хотел напиться из-за Машки? И пару раз ведь даже напивался — благо, на мотик хватало ума не садиться.  Нет, эта Алиса не заслуживала такого. Может, и не Феде это было решать — кто чего заслуживает, а кто нет. Но ему казалось, что всё-таки нет. Убийцы там какие-нибудь или насильники заслуживают, и может ещё чего и пострашнее, но эта девочка, у которой ещё вся жизнь впереди… Как бы Фёдор не бухтел, он не считал такой исход справедливым. Это было ужасно.  — А, это вы. — Казалось, Алиса обрадовалась их с Катей появлению. — А я думала, что вы всё-таки больше не придёте. — Но мы же обещали, — улыбнулась Катя, — как мы могли не зайти к тебе?  — Значит, всё-таки уже уезжаете… — Да. — На этом моменте всем стало как-то неловко. — Спасибо твоему папе, он помог нам… Федя прекрасно понимал Катины мучения и невозможность подобрать слова. «Помог встать на ноги», — звучало бы как издевательство. Да всё что угодно звучало бы, как издевательство; они полностью здоровы и уходят отсюда на своих двоих, в то время, как Алиса остаётся здесь.  — …прийти в норму, — в итоге закончила Пушкарёва.  — Я рада за вас, — ответила Алиса, выдавив измученную улыбку. — Мой папка — всемогущий. Ну, почти всемогущий.  — Конечно, всемогущий, — постарался сохранить прежнюю невозмутимость Коротков. — А ты в него.  Чуть раскосые серые глаза, окружённые сеточкой тонких морщин, которым гораздо больше шёл смех, чем уныние, посмотрели на него с огромной, неподдельной надеждой. — Ты правда так думаешь, чебурашка?  Честно, Феде стало больно. Отвечать ей жёстко, как в прошлый раз, не получалось. Точно не сейчас — когда они с Катей покидали стены больницы.  — Правда, — тихо ответил он и легонько щёлкнул её по выдающемуся кончику носа. — Ты всё сможешь, кнопка.  — Кнопка? Забавно. А Катя тогда кто? Федя взглянул на Пушкарёву; её новомодное каре было не уложено и топорщилось в разные стороны. — А Катюха у нас, — засмеялся он, — Мойдодыр. Умывальников начальник и мочалок командир. — Я не поняла, — шутливо возмутилась Катя, — это по поводу моей причёски намёки, что ли? Федя сдержанно кивнул, а Алиса, впервые за всё время, расхохоталась легко и искренне, и смех её напоминал весенний ручеёк: — Нет, ну причёска на самом деле так себе. Тебе нужно отращивать волосы.  Катя, конечно, не обиделась. Наоборот, обрадовалась, что хоть что-то смогло рассмешить Алису.  — А я недавно подстриглась, — поделилась она. — Знаешь компанию «Зималетто»? — Знаю, конечно. Я из каждой коллекции что-то себе покупаю. Покупала… — Ну вот. Меня с недавних пор назначили исполняющей обязанности президента. Поэтому пришлось сменить имидж. — Вау! Ты серьёзно?! — Глаза Алисы изумлённо расширились. — Ты — президент «Зималетто»? Охренеть. Вот это я угадала, в кого врезаться… И что, ты там прям самая главная?! — Ну, — улыбнулась Катя, — временно, конечно. Да и я — человек со стороны, главным всё равно остаётся совет акционеров. — Да какая разница, на обложках журналов-то будешь ты! Тогда тебе тем более нужно менять причёску — это вообще не вариант! — Почему?  — Ну ты выглядишь так, будто тебе сорок, и ты прожила очень трудную жизнь. Без обид.  Федя тихонечко, очень незаметно прыснул. Он с Алисой был согласен. Новая Катя была целиком хороша, но причёска… Что-то с чем-то, с боку бантик. Но, опять же, не ему раздавать Кате советы. — Меня, вообще-то, один из лучших стилистов Москвы стриг, — задумчиво ответила Пушкарёва. — В следующий раз отними у этого стилиста ножницы и засунь их ему в одно место. А лучше — вообще найди другого… Фёдор, а ты чего отмалчиваешься? Я уже боюсь спрашивать, кто ты. Случайно не замминистра обороны?  — Нет, — с притворным сожалением ответил Коротков, — я тоже работаю в «Зималетто». Всего лишь курьером.  — Да ладно! Курьер и президент в одной машине — это интересно. — У нас все равны, — усмехнулась Катя, — а вообще я сама не так давно была всего лишь секретаршей. — Слушайте, у меня взорвался мозг… А по порядку можно? Они ещё какое-то время болтали, и это было даже весело; потом пришла домработница Меркуловых; потом Алиса вновь резко помрачнела и попросила Федю и Катю уйти молча, не прощаясь, чтобы ей не было так тоскливо. И всё равно, уходя, они как будто растягивали эту тоску по воздуху, и она как-то странно кровоточила. Когда дверь закрылась, тоска тоже никуда не делась. Наоборот, стала сильнее. Как будто они с Катей были неправы в том, что живы-здоровы. Никто их в этом, конечно, не винил — но оставлять позади себя того, кому придётся ещё долго страдать, было тяжело.  В этот раз обошлось без такси. Вот-вот должен был приехать Катин отец. Он, бедняга, за эти дни так испереживался, что, скорее, нанял бы для дочери личный вертолёт, нежели вновь позволил ей ехать на какой-то посторонней машине домой. Ну, и Федю заодно согласился подбросить — это плюс.  Ждали, сидя в холле на диване, в полной тишине. Пока Федя не услышал очень тихий всхлип. — Кать, что такое? — спросил он осторожно.  Хотя он догадывался, что.  — Ничего. — Катя спешно утёрла слезинки, запрокидывая голову. — Просто… это… Это… У меня нет слов.  Он осторожно погладил её по плечу.  — У меня их тоже нет.  Со слезами справиться не получилось. Катя смирилась, уткнулась носом в ладони, бесшумно глотая их.  — Мы должны приехать к ней ещё, — сказала она в итоге тихо, но твёрдо.  В этот момент её причёска не смотрелась так уж нелепо. — Ты уверена? — спросил Федя. — А папа её против не будет? — Не думаю. Он ради лишней улыбки дочери на всё готов. Всё равно оставались сомнения. — А самой Алисе это надо? Мы же для неё — как вечное напоминание о том, что произошло. — А так — будем вечным напоминанием, что где-то там, за этими стенами, кипит жизнь, в которую мы беззаботно упорхнули. Да, это не наша ответственность, — Катя сглотнула, — но так нельзя. Федь, мы не можем проявить равнодушие. Ты сам себя спроси: у тебя нигде ничего не ёкнет, когда ты попытаешься это забыть? — Ёкнет, — опустив голову, ответил Федя. — Конечно, ёкнет. — Тогда… надо будет её навестить. — Хорошо. Навестим. Странно, но после этого решения сразу стало легче.