икар 2.0

Распрощавшись с Меркуловым на выходе из ресторана и условившись созвониться с ним через три дня, Катя безо всякого удивления обнаружила, что сюрпризы не кончаются. На парковке её поджидал Андрей. Пройти незаметно мимо — не было никакой возможности, потому что он поставил свою машину рядом с её, и теперь, как грозный волк, караулил свою будущую добычу.  Удрать на своих двоих, забрать машину потом? А, впрочем, думать поздно — он её увидел и уже идёт навстречу… Пушкарёва бессильно усмехнулась. — Андрей, что ты здесь делаешь?  На этот раз она даже отбросила показательно отстранённое «вы».  — Катя, кто это? — нервно спросил Жданов, не утруждая себя приветствием.  — Какая тебе разница?  Это не было заигрыванием — в стиле «а ты угадай» или «не скажу, чтобы позлить тебя». Катя на самом деле не понимала, что ему ещё нужно, и какое он, в конце концов, имеет право говорить с ней таким требовательным тоном.  — Ты же понимаешь, что я не могу видеть тебя с другим, — понизил Андрей голос. — Кать. — Прости. Мне перестать разговаривать с мужчинами только из-за того, что ты что-то не можешь? — Я вообще поехал сюда из-за твоего ужина с Воропаевым. Услышал, как девочки говорят. Но Воропаев вышел — а тебя нет. Он меня случайно заметил и сказал, что ты здесь со своим престарелым любовником. Катя, что я должен был подумать?.. От возмущения Катя начала хватать воздух губами — благо, поперхнуться ей теперь было нечем.  — То есть ты теперь слушаешь то, что говорит Воропаев? Интересно, с каких пор.  — Да я же сам видел! Я зашёл, чтобы посмотреть, а ты там сидишь с каким-то возрастным мужчиной. — И ты, конечно же, решил, что это свидание? — Я не знаю, Кать, — сокрушённо выдохнул Андрей, — что это было или не было. Но я всё равно не могу видеть тебя с другими! Катя всё-таки озвучила свои мысли: — Что бы это ни было, — сквозь зубы сказала она, — какое ты имеешь право? Кто тебе позволил заявиться сюда как ни в чём не бывало? Предъявлять мне претензии, будто нас что-то связывает? — Ты же знаешь, что связывает. И всегда будет связывать. — Ничего кроме работы, Андрей! И мне казалось, что ты это, наконец, понял. Господи, — от досады Катя чуть не затопала ногами, — ну всё же уже! Мы обо всём договорились! Каждый работает и не мешает другому. А потом, через полгода, я уйду. И всё будет отлично! Почему тебе снова надо всё испортить? Что тебе ЕЩЁ от меня нужно? Оставишь ты меня в покое или нет?!.. После этого бурного эмоционального всплеска Жданов неожиданно спокойно предложил: — Кать, прошу, давай сядем в машину и всё спокойно обсудим. — Нам нечего обсуждать, Андрей. — Есть, не отрицай. Обещаю, я не займу много твоего времени. И, клянусь, больше ничем не потревожу. Один разговор, Кать.  Катя после своей отповеди как-то резко обмякла. Как будто она очень долгое время пыталась своим тщедушным телом подпереть огромную стену и не дать ей рухнуть. Атлант Пушкарёва расправил плечи, ну, или попыталась расправить. И вот, наконец, она перестала сопротивляться. Не получается сопротивляться — эта стена, судя по всему, всё равно должна упасть. Сели. Помолчали. Повздыхали.   В конце концов, Андрей сказал каким-то глухим, разбитым голосом: — Катя, я люблю тебя. Ты когда-нибудь сможешь в это поверить? Впервые за долгое время Катя решилась рассмотреть его лицо. Когда это было в последний раз? Ещё до того, как она бежала из «Зималетто» подобно злостной преступнице. Он ей дарил игрушки из пакета, а она выискивала в его глазах хоть какие-то признаки мук совести. Не находила.  Теперь она, пытаясь успокоиться и заглушить внутренний крик о том, что её хотят заманить в ловушку, вновь смотрела в его глаза. В них, на самом деле, была печать пережитых сожалений и разочарований. Может быть, и той самой совести. Морщинки вокруг стали более резкими и глубокими, напоминая о пройденном опыте. Это была мольба. Весь его вид выражал мольбу.  — Ну, посуди сама, зачем мне теперь тебе врать? Я познакомился с твоим Зорькиным и больше не боюсь, что он может нам навредить. Я покинул пост президента и добровольно уезжаю в командировку. Если у меня когда-то получится вновь возглавить компанию — я буду рад исправить прошлые ошибки. Но и без этого… — Андрей покачал головой, — поверь, без этого мне есть, чем заняться. За это время я понял, что необязательно занимать руководящий пост, чтобы делать что-то для компании. Сейчас я, как это ни парадоксально, крепче стою на ногах, чем год назад. Ты до сих пор думаешь, что у меня может быть какой-то скрытый мотив?.. Всё это звучало до умопомрачения логично. И, если продолжать не слушать внутренних обиженных Кать, Андрей всё-таки был похож на человека, который говорит искренне.  Хотя она и раньше видела в нём то, чего в нём никогда и не было — но тогда Катя была ослеплена безрассудной, всепрощающей любовью. Теперь нет; теперь она была готова к любому подвоху — но подвох не находился.  Может быть, Андрей в самом деле повзрослел.  Что, если — по какому-то невообразимому, сказочному стечению обстоятельств, — Зорькин прав, и Андрей хочет от неё чего-то, что не касается его карьерных устремлений? Что, если он так разбивается в лепёшку совсем не ради этого?  — Даже если я тебе поверю, — сглотнув, ответила она, — что это изменит? Сделано уже… слишком много.  Андрей, услышав заветное слово «поверю», оживился. Зацепился за него, как цепляется за соломинку утопающий.  — Я знаю, что совершил много ошибок, Кать. И я в них очень раскаиваюсь. Я не должен был так поступать с тобой, но… пойми, ревность застилала мне глаза! Да, я боялся, что компания уйдёт к Зорькину, но ещё больше я боялся потерять тебя. Я понял это только спустя время. Кать, я полюбил тебя ещё тогда… просто понял это слишком поздно.  По радио тем временем тихо играла мозгодробительная, прилипчивая как жвачка песня: Говорила мама дочке — будешь ты плакать, Говорила мама дочке — будешь жалеть. Я не понимала, мама, что это значит, Я хотела, мама, просто лететь. Символично. — Да чёрт возьми! — психанул Андрей, вырубая магнитолу.  Он волновался. Катя наблюдала за тем, как он говорит, не отрываясь; следила за каждой, мельчайшей эмоцией, интонацией, жестами — и понимала, честно, на самом деле понимала, что Андрей Жданов не врёт. Раньше, когда он ей врал, он боялся смотреть в глаза. Смотрел куда угодно — на стены, стеллажи, бутылку виски, — только не на Катю. Теперь же он смотрел прямо на неё, всем своим существом демонстрируя — на, я здесь, покажу тебе всё, что чувствую, отдам тебе всего себя. Только возьми. Сюрприз: от этого не было легче. — Если ты меня любил уже тогда, — помолчав, ответила Катя, — или думаешь, что любил, это ещё хуже. Предавать нелюбимого человека не так страшно, как любимого.  И вдруг, без усилий, она, наконец, смогла задать тот самый вопрос: — Почему же ты предал меня, Андрей? Если ты любил меня… зачем?  Странно. Стена, которую она так долго держала на своих хрупких плечах, вдруг упала не на неё, а куда-то назад. Андрей вздохнул так, будто именно на него. Вся тяжесть мира в этот момент была именно с ним.  — Потому что я был дураком, Кать. Нет, не дураком. Мудаком. Сволочью. Я ничего не знал о любви.  — А теперь знаешь? — Теперь… хотелось бы верить, что да.  — И чего же ты от меня хочешь?  — Кать… — Чтобы я, забыв всё, что ты мне сделал, счастливо прыгнула в твои объятия? Даже зная, что ты мучился от этого? Что ты позволил… Малиновскому, — Катя вновь неконтролируемо сжала зубы, — написать вот это? И, мало того, что позволил, ещё и выполнил каждый пункт?  — Но я никогда не был согласен с написанным! Я, я, Кать, никогда так не думал! — Но позволял думать другим. И общался с ними. И до сих пор, как я вижу, вы с Романом неразлучны.  — Он всё-таки мой друг… — В этом и дело, Андрей, — Катя отвела взгляд, посмотрев в окно, за которым цвела весёлая весна. — Твой привычный круг остаётся тем же. А я в нём — так, залётная птица. И мы оба это прекрасно знаем. Старая Катя Пушкарёва кричала, нет, вопила: да какая разница!!! Вот он, рядом! Поступи как раньше, отдайся моменту, выпей всю сладость любви до дна — и будь, что будет!  Новая печально качала головой. Не из упрямства или твердолобости: просто она знала, что именно будет. Очень горькое послевкусие. Ведь она, Катя Пушкарёва, тоже повзрослела.  — Мне в любви, — продолжила она, — нужно всё или ничего. Потому что я готова отдать тому, кого люблю, всё на свете, и хочу того же в ответ. Когда любишь — на всё способен, и плевать на других. Ты это знаешь, — она снова повернулась к Андрею и кожей почувствовала, как ему, по-настоящему, больно, — ты знаешь это лучше всех. Я ради тебя была готова на всё. Но ты ради меня… нет. — Катя, — сказал он горячо, — теперь я тоже готов на всё. Я сделаю всё, что ты захочешь. Я… расстанусь с Кирой, я пошлю Малиновского куда подальше. Всё, что попросишь. Катя, запрокинув голову, отчаянно, болезненно рассмеялась. — Я ничего от тебя не хочу, Андрей. Человек всё в этой жизни делает сам, по своей воле. Если ты этого не сделал — никто не в силах тебя заставить. — Но я сделаю.  — Если ради меня — не нужно. Мне не нужны жертвы. Мы с тобой просто из разных миров — в этом вся проблема.  Рассуждения про какие-то там миры и невесомые материи Жданов терпеть не мог; он жил здесь и сейчас, на планете Земля, и если его съедало какое-то конкретное, осязаемое, земное «хочу», то никаких помех, тем более нематериальных, не должно было быть. Конечно, он взбесился. — Да какие ещё разные миры! Мы с тобой друг друга понимали, как никто! Мы через столько всего прошли вместе! — Ты сам предал это понимание, — голосом первостатейной зануды напомнила Катя, — в угоду своим представлениям о жизни. А я не хочу быть разменной монетой… чему-то в угоду. Откуда мне знать, что ты однажды не поступишь со мной так же, как поступал с Кирой? Откуда мне знать, что ты не будешь говорить обо мне с Малиновским так же пренебрежительно за моей спиной? Кто мне сможет это гарантировать?.. Конечно, Катя понимала, что в любви нет никаких гарантий. Она понимала, что каждый её вывод для Андрея хуже самой хлёсткой пощёчины — но остановиться уже не могла. Тогда, в Египте, на воображаемых облаках, она сказала ему далеко не всё, что хотела. Безликое «прощаю и отпускаю» не имело ничего общего с реальностью. До сегодняшнего дня Катя даже не подозревала, что у неё есть столько всего сказать.  — Я боюсь, Андрей. Боюсь тебя и любви к тебе. Это не то, о чём я мечтала.  — А о чём ты мечтала? — спросил Жданов натянутым до предела, как готовая вот-вот порваться струна, голосом.  — Прежде всего, о доверии.  — То есть я никогда не смогу вернуть твоё доверие?  Катя прислушалась к себе — чтобы точно сказать, что чувствует.  — Боюсь, что нет. — Снова помолчали. — Я никогда не верила в знаки… Но эту аварию, в которую я попала сразу после встречи с тобой, я воспринимаю, как сигнал «не приближайся».  — Эта авария, — с нажимом ответил Андрей, — следствие того, что одна пьяная дура села за руль! А никакой не знак и не сигнал.  — Может быть, — пожала Катя плечами, — но я не могу бороться с тем, что чувствую.  Когда она собралась открыть дверь, чтобы покинуть машину, Андрей схватил её за руку. Да что ж за день внезапных хватаний!.. — Катя, я тебя прошу. Дай нам шанс. — Отпусти руку, пожалуйста. Понимая, что она может упорхнуть в любой момент, Жданов не стал спорить и отпустил. Постарался говорить спокойно: — Я не прошу тебя отвечать мне взаимностью сейчас. Понимаю, тебе тяжело. Такое на самом деле сложно простить. Если бы можно было всё вернуть назад и исправить… но нельзя. Но я готов исправлять сейчас! Меня не будет целых три месяца. Обещаю, я ничем тебя не потревожу. Не позвоню, не напишу. Прошу только об одном — обдумать всё как следует. Ну, неужели призраки прошлого должны отравлять наше будущее? — Боясь в любой момент услышать твёрдое «нет», он заговорил быстрее: — Не говори ничего сейчас, ладно? Если я приеду, и твоё мнение останется таким же, обещаю, я больше не подойду к тебе. Но, пожалуйста, не обрубай всё сразу. Кать, оставь хоть какую-то тоненькую нить между нами, хоть какую-то надежду… Проклятье! Как же Андрей это умел? В его голосе было столько крика о помощи, что отказать ему в данный момент ощущалось бы как бросить маленького котёнка замерзать на холодной улице. Хотя Жданов — не маленький, и уж тем более не котёнок, но эффект на данный момент производил такой же. Это был запрещённый приём.  Вместо ответа на этот вопрос Катя дала ответ на другой: — Мужчина, с которым я ужинала — известный бизнесмен Станислав Меркулов. Отец той самой пьяной дуры, как ты выразился. Он предлагал сотрудничество с «Зималетто» на очень выгодных для нас условиях.  — С какой целью? — Неважно. Но не с той, про которую ты и Воропаев подумали.  — Кать, я просто… — В очередной раз подумал про меня глупость.  Пушкарёва вновь попыталась рассмотреть Жданова своим новым взглядом. Несмотря на его дорогую кожаную куртку и красивую синюю рубашку, которые, конечно же, ему очень шли, он выглядел так, будто не переодевался неделю. Всклокоченный, нервный. Не знающий покоя. Против воли Катино сердце сжималось при виде такого Андрея. Сердце хотело отдать ему ту любовь, что в нём накопилась. И в то же время — просило о тихой гавани, в которой бы не было места боли и сожалениям.  — За время, что тебя не будет, — попросила Катя, — подумай сам, можешь ли ты доверять мне. — Точно так же предвосхищая уже готовые сорваться с его губ возражения, она выставила руку вперёд: — Ничего не говори. Подумай серьёзно. Не на словах, а на самом деле.  После этих слов Катя решительно открыла дверь; Андрей более не стал её задерживать. Разговор был окончен.  *** На следующий день предстоял другой разговор — с Федей.  Катя вызвала его к себе в кабинет, а когда тот пришёл, пересказала весь разговор со Станиславом, слово в слово.  — Что думаешь? — в заключение спросила она.  На удивление, Фёдор отреагировал весьма спокойно и даже не возмутился.  — Ну, это в стиле больших дядь. Составлять договор на собственную дочь. С другой стороны — а нам-то что с этого? Ни тебя, ни меня не заставляют делать что-то противозаконное, или что-то, из-за чего придётся наступать себе на горло. Ты ведь хотела навещать Алису? Пожалуйста. Всё по обоюдному согласию. А если это ещё и принесёт пользу «Зималетто» — зачем отказываться? Насколько я понял, дела в компании не слишком хороши. — А ты? — уточнила Катя. — Ты хотел бы её навещать? Федь, ты понимаешь, что это не на пару раз, а регулярно? Год, два, может, больше… Федя беззаботно пожал плечами; как будто речь шла о чём-то, что вообще не стоило переживаний.  — Мне приятно что-то сделать для других. Для Алисы, если ей хочется. Для «Зималетто». Для тебя, в конце концов — я помню о своём долге перед тобой.  — Фёдор, — строго ответила Катя, — брось. Ты мне ничего не должен. Пожалуйста, сейчас думай только о себе.  — Да ну, — отмахнулся Коротков. — О себе я тоже подумал, не переживай. Помогать людям — это всегда здорово, Кать. Если сегодня я помогу кому-то, то завтра этот кто-то поможет мне. Ну, а если даже и не поможет — неважно. Главное, что я сделал всё, что мог. Ты ж сама спрашивала меня, сможем ли мы жить спокойно, если пройдём мимо этого несчастья. Нет, не сможем. Значит, надо брать и делать.  Кате оставалось только удивлённо раскачиваться на своём президентском троне.  — Слушай, я не думала, что ты такой… сентиментальный. В хорошем смысле!  — Да я сам иногда удивляюсь, — почесал тот макушку, — как выдам что-нибудь.  — И что, тебя даже не смущает грозный Меркулов? Он тебе не особо нравился.  — Ну так, слава богу, он нас не для себя и покупает, — фыркнул Федя. — Да уж, звучит всё равно абсурдно. Ты смотрела французский фильм «Игрушка»? Где героя Ришара покупает миллиардер для своего ребёнка?  — Только хотела о нём вспомнить!  — Вот и говори после этого, что жизнь — не кино.  — То ещё кино. Только игрушка теперь не одна, а целых две. — Что поделать. — Федя поправил воображаемые очки, вероятнее всего, изображая рандомного ведущего канала «Культура». — Времена меняются, запросы растут. Да-да, — забормотал он одухотворённым, сбивчивым шёпотом, — именно сейчас мы с вами находимся на сломе двух эпох, двух тысячелетий… Это очень непростая ситуация, требующая предельно глубокого изучения и особого понимания…  Пушкарёва не выдержала — рассмеялась так сильно, что её очки, вполне настоящие, чуть не слетели с носа.  — Актёр!  — Это мы мо́гем!  — Вы с Машей, кстати, помирились?  — Да, — кивнул Федя. — Я так понимаю, с твоей подачи?  — Я поговорила с ней. Убедила её, что ты хранил мою тайну, только и всего. Ты ведь в самом деле ни в чём не виноват.  — Спасибо, Кать. Я пытался справиться сам, но… как видишь.  — Ничего страшного, — понимающе улыбнулась Катя. — Теперь, если в моей жизни будет происходить что-то значительное, — сказала она с иронией, — я буду рассказывать об этом всем, сразу и незамедлительно. Вот, как раз про ужин с Воропаевым — девочки жаждут подробностей. — Тогда, — вздохнул Федя, — и про ужин с Меркуловым рассказывай. Лучше, если девочки узнают подробности от тебя, чем от Воропаева или… Жданова. Катя нахмурилась. Про столкновение с Андреем она точно никому не говорила. Тогда откуда Фёдор знает? — Откуда я знаю? — догадался Коротков. — Малиновский просто слишком громко расспрашивал Андрея Палыча про этот ужин. Но, — тут же поспешил он её успокоить, — Жданов с ним ни о чём не говорил. Наорал только и ушёл. По крайней мере — из того, что слышал я.  — И много ты… таких разговоров слышишь?  — Когда как. Зависит от того, есть ли настроение вслушиваться.  — Что ж… спасибо за информацию. Федя посмотрел на неё с лёгкой тревогой. Видимо, это уже был рефлекс — при упоминании слова «Жданов» смотреть с тревогой.  — Кать, всё нормально? Он тебе ничего не сделал? Катя помотала головой. А, в целом, чего нервничать?  — Нет. Мы просто поговорили. Ты знаешь, даже спокойно.  — И к чему пришли?.. — Он просил меня подумать обо всём, пока его не будет, — задумчиво ответила Пушкарёва. — Я не ответила «нет», но и «да» ответить не могу. Слишком больно он мне сделал. Не уверена, что когда-то смогу через это переступить…  — Знаешь, иногда говорят — не переступай через человека, иначе он больше не вырастет? Через себя тоже не сто́ит. — А то не вырасту? — Тебе-то уже некуда — а вдруг детям передастся? Карлики будут!  Катя представила этих самых детей, которые смотрят на неё несчастными, полными осуждения глазами, и вновь покатилась со смеху.  Потом зачем-то спросила: — А ты бы смог такое простить? Ну, если бы оказался в подобной ситуации…  — Ага, — громко фыркнул Федя, — Маша поспорила на меня с девочками. А Таня Пончева взяла и накатала письмо Онегину на пять страниц. Называлось бы — моя дорогая подруга и секретарь ресепшен… — Господи, — Катя принялась активно махать руками, прогоняя слёзы то ли смеха, то ли ужаса. — Нет, я не всерьёз, конечно. Такое только в бреду приснится. Но если бы ты знал, что твой любимый человек совершил нечто ужасное и раскаивается в этом… Ты бы простил? — Сомневаюсь, — поджал Федя губы. — Я однажды простил друга за… кое-что очень нехорошее. Это давно было, если что, — пояснил он. — Оказалось, зря. Он это нехорошее не только повторил, но и повторил так, что на очень долгое время я перестал верить в дружбу. После этого как-то… не до ужасов. — Поняв, что Катя смотрит на него слишком заинтересованно, отмахнулся: — Потом как-нибудь расскажу. Там на весь вечер… и желательно под водку.  Катя печально улыбнулась. — Видимо, у каждого из нас есть подобная история.  — Ага. Про очередную часть твоей, я так понимаю, остальным ни слова?.. — Пожалуйста. Это выше моих сил.  Наверное, из неё всё-таки фиговая подруга.