икар 2.0

— Это «Миф о Сизифе» Камю. Рассказ, вернее — эссе. Вы знаете, что такое эссе?

Я подумал, отчего ей так хочется считать меня невеждой? Затем сказал:

— Я даже знаю, что такое Камю. Не говоря о Сизифе.

Сергей Довлатов, «Филиал»

Время шло. Вдруг оно стало прытким — расхрабрилось, разбежалось, растормошилось. Тягучую весну сменило яркое, бескомпромиссное лето, которое на этот раз решило не скупиться на витамин Д. От солнца было не скрыться нигде, играть с ним в прятки было совершенно бессмысленно — казалось, его лучи могли проникнуть даже в самые замурованные московские подвалы.  Катя, хоть в подвалах раньше и не обитала, чувствовала на себе отблески солнечного света, как в первый раз. В Египте она настолько сильно переживала случившуюся с ней драму, что не могла наслаждаться морем и пляжем. Она была полностью внутри себя, и каждую свою часть, даже самую крохотную, отдавала наружу, в мир, с огромным трудом. С ещё более огромным трудом — принимала ответ от мира. Постепенно, очень постепенно Юлиана что-то в ней меняла… …А теперь меняла и сама Катя. Она чувствовала эти изменения. Раньше она носилась по своим делам туда-сюда, как бешеная водомерка, не замечая ничего вокруг, и совсем не пробуя реальность на вкус. Жила списком: выполнено, выполнено, выполнено, молодец, спать. Теперь же, несмотря на то, что расхрабрившееся время взяло ударный темп, в его промежутках удавалось найти момент, чтобы насладиться какой-нибудь мелочью. Шумом обновлённой листвы во время прогулки. Запахом крепкого кофе или сливочного мороженого из проплывающего мимо фургончика. Музыкальным сопровождением в машине.  Самым ценным в этот момент было ни о чём не думать. Не тревожиться, не тосковать. Как будто бы получалось. А ещё — в лёгких появлялось больше воздуха.  Наконец-то, ей больше не больно было дышать.  Влияло ли на это отсутствие Андрея? Наверное. Катя не знала, и старалась не думать лишний раз, что будет, когда он вернётся. Возможно, вся её тщательно выстраиваемая новая реальность рассыпется в прах, как только он посмотрит на неё своим кареглазым бэмби-взглядом. Как рассыпалась в тот вечер перед аварией, когда она понимала, что почти не в силах ему сопротивляться.  С другой стороны — если она уже однажды нашла в себе силы на отстраивание новой себя, то найдёт их ещё раз. И ещё. Хотелось верить, что когда-нибудь появление Андрея Жданова не вызовет в её маленьком море бурного шторма… …Она, согласно совету Алисы, начала снова отращивать волосы. Росли они не быстро, едва-едва доставали кончиками до плеч, но Катя радовалась каждому возвращённому миллиметру. Прирасти к образу Маргарет Тэтчер так и не вышло — тем более, что защищаться на данный момент было не от кого. Вместе с Андреем в длительные командировки уехали Кира и Роман. И слава богу. Пусть это было непрофессионально с Катиной стороны — желать скрыться от большей части своих коллег, но, в конце концов, их отъезд тоже был на благо компании, а значит, радоваться ему она вполне имела право.  Павел Олегович был на связи постоянно. На встречу с Меркуловым приехал лично — оказалось, что шапочно они друг с другом тоже знакомы. Что вполне логично — это только Катя чувствовала себя неандертальцем, сбежавшим из пещеры, потому как с представителями московского бомонда ранее практически не общалась. А, что, кто? Магазины, клубы, рестораны? А??? Меркулов? Жданов? Кто? Где? Меркулов с Ждановым-старшим провели переговоры изолированно от всех, а когда вышли из конференц-зала, Кате почудился тянущийся за ними дивный шлейф коньяка… Хотя, может, и не почудился.  В общем, все стороны были удовлетворены, и на сотрудничество Павел дал окончательное добро. Станислав времени зря не терял: успел пообщаться и с Милко, и, более того, выбить из него обещание, что униформой для «Махаона» займутся не штатные дизайнеры, а лично сам Вуканович. Какими методами он добился драгоценного согласия — Катя вот даже не хотела гадать. С другой стороны, Станислав был не женат… О каких-то случайных женщинах тоже ничего слышно не было… Кто знает?  Впрочем, основной коллекцией Милко тоже занялся вплотную. Пушкарёва, как и обещала, никак этот процесс не контролировала, мастерскую не навещала и вообще старалась лишний раз на глаза маэстро не попадаться — чтобы не дай бог не спугнуть его и так травмированную музу. Обходились без взаимных истерик и скандалов.  Всё шло по чётко заданной колее и — страшно об этом было даже говорить, — обещало Кате скорое освобождение.  Чуть сложнее было с родителями — в частности, с отцом. Валерий Сергеевич всё никак не мог привыкнуть к Катиному внезапному благородству по отношению к Алисе. А уж как узнал о сделке со Станиславом — задохнулся, побагровел и отчитал Катю такими словами, что впервые в жизни она подумала о том, чтобы съехать. «Я не знал, что моя дочь способна на такое», — были самые мягкие слова, сказанные им.  Катя и сама не знала. Но в этом вопросе она была настолько непреклонна, что отцу оставалось лишь смириться. Делал он это с огромным трудом: вздыхал, сердился, напрягался при каждом упоминании семьи Меркуловых — поэтому Катя старалась их лишний раз и не упоминать. Даже после непосредственных визитов к Алисе, когда возвращалась домой позже обычного — и это выглядело до смешного глупо. Они обсуждали что угодно, но только не её поездки в «буржуйское логово».  Спасибо Зорькину, он своими приколами поддерживал атмосферу натянутого, но всё-таки мира. Как и всегда, Коля оставался неизменным беспристрастным комментатором событий, происходящих в жизни Кати. В один из летних вечеров, когда они после плотного ужина сидели в Катиной комнате, Зорькин сказал вещь настолько неожиданную, что Катя чуть не свалилась с подоконника, на котором уютно умостилась с книжкой. — Слушай, я тебя скоро ревновать начну. — К кому? — не поняла Пушкарёва. — Да вот не знаю, — Коля, пялясь в компьютерный экран, пожал плечами, — к кому больше. К этой твоей Стране Чудес или к Фёдору. Наверное, больше всё-таки к Фёдору. — В смысле? — Ну, то, что ты привязалась к этой Алисе — вполне логично. Ты единственный ребёнок в семье, младших у тебя нет, заботиться было не о ком. Плюс возраст у тебя вполне детородный — с биологией не поспоришь. Единственное, что рожать не от кого, но организму-то наплевать. Вот оно всё и вылилось в материнско-сестринский инстинкт… — С каких пор моя комната превратилась в кабинет психолога? — с сарказмом спросила Катя.  — С тех самых пор, как я сюда впервые зашёл, — невозмутимо ответил Зорькин. — У нас в этой комнате всю жизнь служба поддержки Кати Пушкарёвой, ты не заметила? От разбитой в первом классе коленки до разбитого Андреем Ждановым сердца.  — О Господи… — Господа звать ещё рано, обойдёмся своими силами. Подруг нормальных у тебя тоже никогда не было. — Женсовет? — Женсовет не в счёт. Они как единый организм — причём крайне громкий и крайне прожорливый. — Прожорливее, чем ты? — В разы. Потому что я жадный только до еды, а они ещё до сплетен. Короче, я эту махину даже по отдельности воспринимать не могу. И ты не можешь, вот и загуляла на стороне. — Я даже боюсь слушать, — отмахнулась Катя томиком Маяковского, — что ты можешь сказать ещё. — Ой, а у меня есть что! — воодушевился Коля. — Короче, суть твоей привязанности к Алисе мне досконально понятна. А вот то, что Фёдор может сместить меня с поста лучшего друга, крайне напрягает… — Чего? — От неожиданности сказанного Катя с силой захлопнула книгу. — Коль, ты в своём уме? — Вполне. Ну а как ещё это воспринимать? У вас один огромный общий интерес. И в связи с этим огромным интересом у вас какие-то свои разговоры, свои шутки. Я уж молчу о том, что два раза в неделю я стабильно остаюсь без средства передвижения, уступая его Фёдору… — А, так тебя только это напрягает? — усмехнулась Катя. — Ну ты жучара. Я включу в расходы компании оплату такси два раза в неделю, хочешь?  — Такси-то не проблема, — горестно покачал головой Зорькин. — Страшно то, что поедать пирожки Лен Санны, возможно, скоро будет Федя, а не я… Томик Маяковского прилетел прямо Коле в голову. То есть, не так. Прилетел прямо Коле в голову. — Ай! Что за неуважение к великому поэту! — Ты переел! — вынесла вердикт Катя. — Тебе нужен этот… как его… детокс! Совсем из ума выжил. Как такого оболтуса, как ты, можно заменить? — Да я ж шучу! — потёр ушибленное место Николай. — Я же знаю, что незаменим. — Обиженно глянув на смеющуюся Пушкарёву, он добавил: — Но ты не можешь не согласиться, что с Федей у тебя более тесный контакт, чем с любой женсоветовской особью… — Коля! — Хорошо, — закатил глаза Зорькин, — с любой девочкой из вашего расчудесного, самого дружного на свете, святого коллектива. Хотя ладно, я не против, пусть лучше соседний стул со мной займёт Федя, чем кто-то из них. Он хотя бы в монополию играть умеет.  — Ты сильно-то не разгоняйся, — напомнила Катя. — Всё наше общение с Федей завязано на Алисе. Да, он мой друг. Но друг точно такой же, как и все остальные в «Зималетто». Я никого не выделяю. И уж тем более не ставлю в один ряд с тобой. — Ага, ага, — в голосе Николая послышался скепсис, — в Жданова ты тоже не была влюблена, а потом раз — и у вас уже было всё, кроме свадьбы. Вообще, кому как ни тебе знать, что трудности сближают сильнее, чем радости?  — Так что-то никто больше не хочет, — развела руками Катя, — принять участие в этих трудностях! Я тебе предлагала поехать с нами? Предлагала. Маше, девочкам тоже предлагали, и не раз. Просто так, познакомиться, пообщаться. Но все от этой идеи шарахаются, как будто Алиса не парализованная, а какая-то чумная.  — Так потому что это ВАША чума. Она в ВАС въехала, вот вы и носитесь до сих пор как угорелые. Уж извини, нам, адекватным людям, сложно всем этим проникнуться. — Да это просто — банальное неравнодушие. Коля оторвался, наконец, от компьютера насовсем и посмотрел на Катю, как на умственно отсталую: — Пушкарёва, в Москве дофига инвалидов. Что ж ты не навестишь каждого из них? Это же, как ты говоришь, банальное неравнодушие! А это потому, что ты их знать не знаешь, и плевать ты на них хотела. За Алису ты переживаешь я уже сказал, почему. Но мы-то, мы, все, кто тебя и Федю окружает, тоже её знать не знаем. Для нас она — такой же инвалид, как и все остальные, да ещё и по собственной дурости. Уж извини меня за грубость, но это правда. Поэтому не надо ждать, что все остальные вдруг тоже проникнутся сочувствием. С чего бы? Нет, если бы я был тогда с вами в машине, я бы, может, и понял… Но меня там не было, поэтому тащить этот крест вам двоим. Раз уж вы такие совестливые.  После такой отповеди Катя даже не нашлась, что сказать. Наверное, Коля был прав.  — Хотя, я уже говорил — занимайся чем хочешь. Если тебя это отвлекает от страданий по Андрею Жданову, это уже хорошо. Только смотрите, чтобы Тропинкина вас этим крестом однажды не убила.  — А это сейчас к чему было?.. — Ни к чему особенному. — Коля! — Ну что? Душевная близость иногда раздражает сильнее физической. А ещё — там, куда вы ездите, слишком много девушек. Все молодые и красивые. И Алиса эта ваша, несмотря на то, что инвалид, тоже. Сегодня инвалид, а завтра встала и пошла. Благо, есть возможности. Катя ужаснулась:  — Фёдор не такой! Он любит Машу. А Алиса любит этого своего Влада. Да они как брат с сестрой! А про остальных девочек я вообще молчу, Федя на них даже не взглянет.  — Ну, Федя, может, и не взглянет, хотя я бы не зарекался. А вот если Маша увидит вживую весь этот цветник… Ооо. Я даже боюсь представить, что будет. — Ничего не будет, — решительно оборвала его Катя, — потому что это бред. — Да-да, — не стал спорить Коля, поднимаясь, — бред так бред. Ты как хочешь, а я на ужин. Все эти разборы полётов делают меня в три раза голоднее.  Оставшись в одиночестве, Пушкарёва уставилась на раскидистую, высоченную берёзу за окном. Наверное, нужно было это обдумать в письменном виде. Дневник она не вела уже месяц как. Не хотелось. Казалось, что любая буква, любая строчка будет продолжением одного и того же мотива — плача по Андрею. Писать о чём-то или о ком-то другом она разучилась, а о Жданове — уже было невыносимо.  А если попробовать?..   Достав потрёпанную записную книжку, она повертела её с разных сторон. Открыла, перечитала последние записи. Вздохнула, закрыла. Нет, это никуда не годится. Положила обратно в ящик стола. Вынула оттуда же чистую тетрадь с дельфином на обложке — девяносто шесть листов в клетку. Ничего более приличного под рукой не оказалось, но писать что-то в старый дневник она не могла физически. Это было бы слишком больно. Что ж. Привет, новая Катя Пушкарёва? Наверное, Коля прав. Алиса для меня больше, чем просто знакомая. Больше, чем просто человек, нуждающийся в сочувствии. При общении с ней я забываю о своих бедах. Да и вообще, беда ли — всё то, что произошло со мной, в сравнении с тем, что произошло с ней? А ещё в её сумасшедшей помешанности на Владе я вижу старую себя и думаю: неужели любовь всегда настолько слепа? Она точно так же не замечает ничего вокруг, как и не замечала я. Только у меня были силы пережить предательство Андрея, потому что я могла уйти от него на своих ногах, а что будет с Алисой, если её предаст Влад, я даже боюсь представить. Это её убьёт. А в том, что он предаст её раньше, чем она встанет — не сомневаюсь ни я, ни Федя. Такие, как он, не задерживаются там, где есть трудности. Со стороны, наверное, всегда виднее. Жаль, что это «со стороны» не вложить в чужую, такую упрямую голову. Всю свою боль не объяснить другому человеку, пока он не почувствует эту боль сам. Увы.  Что насчёт Феди… Он классный. Я и раньше это знала, конечно — всегда поможет, подбодрит, прикол какой-нибудь расскажет. Но чего я не знала — так это то, что в нём есть твёрдость духа, которая есть далеко не у каждого человека. Казалось бы, шутник, раздолбай, но в моменты, когда нужно собраться… Лучше всего эта твёрдость проявляется при общении с Алисой. Он на самом деле ведёт себя как настоящий старший брат — хотя у него, как и у меня, нет родных братьев и сестёр. В моменты, когда Алиса впадает в отчаяние, и я, бывает, не знаю, что сказать или как её утешить, Федя всегда находит такие слова, нисколько при этом не сюсюкая, что я лишь удивляюсь: откуда он их вообще берёт?  Самое главное, она тут же приходит в себя — даже если потом огрызается. А Федя снова — шутник и раздолбай.  Мне кажется, идея связать его жизнь с медициной — не такая уж и бредовая… *** Федя как раз этим и занимался — подачей документов в медицинские колледжи. Оставив оригинала аттестата (с одной тройкой — по литературе) в последнем, который понравился больше всех, он вышел из крыла приёмной комиссии с чувством выполненного долга. Теперь до осени можно было расслабиться. Сдавать дополнительные экзамены не требовалось — в конкурсе участвовали только его школьные оценки. Эх, знал бы, не писал бы тогда в итоговом сочинении, что Молчалин из «Горя от ума» — лох и чмошник, а София — дура с опилками вместо мозгов. Да, некоторые привычки не меняются; а выпендрёж на тот момент был дороже оценки… Но Федю заверили, что и с тройкой у него хорошие шансы пройти на бюджет.   Вместе с ним была Маша, которую он взял с собой в качестве поддержки.  Поддержка, правда, была своеобразная.  — Федь, ну какой из тебя врач? — причитала она, когда они уселись в тени большого прохладного фонтана. — Это же тяжёлая профессия. Ответственная. А у тебя — один ветер в голове. — Это ты так в меня веришь? — присвистнул Коротков. — Я что, по-твоему, не способен на ответственную работу? — Ты раздолбай, Федь, — сказала Маша с ласковой снисходительностью. — Ну, как ты себе это представляешь? Да даже учёбу. У меня двоюродная сестра училась, я знаю. Там столько предметов, которые нужно зубрить, столько всего читать. А ты когда в последний раз читал что-то помимо инструкции к своему мотоциклу?  — Нормально, — возмутился Федя. — Маш, ты уж совсем из меня обезьяну-то не делай. Я, конечно, байкер со стажем, но буквы друг от друга пока что в состоянии отличать. — Федь, — Маша приобняла его со спины и положила голову на плечо, — ну не обижайся. Я не хотела сказать ничего плохого. Просто это реально тяжело. Тебе ведь ещё надо будет совмещать учёбу с работой. А потом ещё начнутся ночные дежурства. Как ты хочешь всё успевать? — Ну, как-то придётся. Ничего, все через это проходили. И учились, и работали. В конце концов, что ты мне предлагаешь? Всю жизнь оставаться курьером?  — Нет, конечно. Но можно было бы выбрать что-то менее ответственное! В конце концов, в «Зималетто» тоже можно было бы пойти на повышение, тем более пока Катя рулит. Вон, Таня скоро в декрет уйдёт, её место в кадрах как раз будет свободно пару лет так точно. — Ну, на место Тани я мог бы и с нынешним образованием пойти. Только в кадры мне не хочется, и тем более не хочется работать под руководством Урядова. — Посмотрите на него! Не хочется работать с Урядовым! Это капризы, Федь. Ну, ладно, не хочешь в «Зималетто», тогда почему бы не поговорить с этим твоим Меркуловым? Что вы, зря столько времени обхаживаете его дочурку, что ли? Мог бы попроситься на какое-нибудь хлебное место в его клубе.  Феде сию же секунду захотелось нырнуть в фонтан — то ли от жары, то ли от… чего-то ещё.  — Я не буду никуда проситься, — медленно, почти по слогам сказал он. — И просить ни о чём тоже не буду.  — А это всё твоё упрямство! Мы бедные, но гордые! Я бы на твоём месте уже давным-давно использовала все возможности этого знакомства.  — Слава богу, — чуть не перекрестился Федя, — что ты не на моём месте.  — Да как ты не понимаешь-то! У тебя столько возможностей, и ты так легко их профукиваешь ради какого-то неведомого журавля в небе. Да ещё и непонятно, журавль ли это вообще. Нет, я Катю, конечно, люблю и уважаю, но, мне кажется, здесь она промахнулась с прогнозом.  — А что, если наоборот? Что, если она как раз-таки угадала?  — Господи, Федь, ну ты ещё скажи, что мечтал об этом с детства. — Нет, не мечтал. Но подумал и понял, что хочу попробовать. Мне хочется заниматься чем-то, в чём я буду чувствовать свою пользу, а не просто бумажки туда-сюда перекладывать. — Вот значит как, — с обидой отозвалась Мария и отлипла от его спины. — Значит, для тебя моя работа — это просто перекладывание бумажек?  — Господи, — вздохнул Федя, — Маша, где я хоть слово сказал про тебя?  — Не сказал, но подразумевал. — Да ничего я не подразумевал! И не хотел никого обидеть! Бумажки перебирать — тоже кайф, но я говорил про то, чего хочется конкретно мне. Пойми ж ты наконец!  — Посмотрим, насколько этого желания хватит. Боюсь, что ненадолго.  Вспылив, Маша встала со своего места и гордо зашагала в одном известном ей направлении.  — Куда ты пошла? — с досадой крикнул ей вслед Фёдор. — Куда глаза глядят!.. Подниматься, чтобы догнать её, он не спешил. Почему-то не было желания. Появилась даже какая-то совершенно детская обида — казалось бы, это его день. День, когда он решился на какой-то серьёзный шаг, за который его можно было бы и похвалить, а не перетягивать в очередной раз одеяло на себя.  Обычно он без проблем отдавал все права на это одеяло Маше, но сегодня… Блин, ну хотя бы сегодня можно было оставить одеяло ему!  Ладно. Зато можно позвонить родителям — они точно будут рады и, наконец, успокоятся насчёт его непутёвости. Ну и, конечно, Кате — как организатору этого всего.  Катя… Катя Пушкарёва была для Феди чем-то необъяснимым. Помимо её внешнего преображения с ней произошло преображение и внутреннее. Она сильно изменилась с тех пор, как была секретаршей Жданова. Или раньше просто не всё было заметно? Предательство близких обычно меняет человека либо в лучшую, либо в худшую сторону. Катю изменило в лучшую. Из несуразной, нескладной, нерешительной девчонки она превратилась в женщину, знающую цену себе и другим. Это было видно не только по её новой причёске или модной оправе дорогих очков, но и по чему-то, что не относилось к внешним атрибутам.  Обычно таких женщин боятся каменные стены и горящие избы. Но Федя не боялся. Ему было интересно с этой новой Катей: что она скажет или как пошутит. С удивлением он обнаружил, что именно в Пушкарёвой нашёл отменного товарища. Она знала, что такое боль, и ни разу не кричала об этом. Ни разу не просила о помощи. Это Феде было близко — он, наверное, и сам был таким же. Хотелось верить, что такой их тандем окажет благотворное влияние на строптивую Алису. Им обоим было что сказать ей, и чем поделиться. Пусть она и не слушала. Ничего страшного. Все сказанные слова имеют накопительный эффект — это он знал совершенно точно. — Алло. Мисс Президент? Угадай, что? — И тебе привет. Что такое? — Я подал документы! В пять колледжей, чтобы куда-то точно попасть. — Поздравляю! Федя, ты молодец. В понедельник с тебя пицца на всех. — Эй, я думал, это меня будут угощать! В честь того, какой я молодец. — Ничего не знаю. Кто молодец, тот и проставляется. — Ладно. Тогда долой все эти доставки, я приготовлю сам. — А ты умеешь? — О-о-о. Итальянцы тихо плачут в уголке. — Что ж, буду ждать. И Зорькину скажу, чтобы приготовился. Он у нас главный ценитель. — Пусть готовит желудок для гастрономического шока. В трубке послышалась какая-то возня, а затем и голос самого Коли: — Фёдор, меня трудно удивить, чтоб ты знал! — Но ты всё-таки оставь себе маленький шанс на удивление, Николай, — улыбнулся Федя. — Ну, если, говоришь, итальянцы тихо плачут… — Не то слово! Рим рыдает, Венеция воет, Сицилия стонет. — Я заинтригован! — А уж как я заинтригована, — вернулась к телефону Катя. — Мы завтракать, если что, не будем. Трубка тут же взорвалась возмущением. — Пушкарёва, говори за себя! — зашипел Зорькин. — Ты можешь и не завтракать, а в меня влезет и то, и другое. — И компот, я в курсе! Федя легко рассмеялся. Споры этих двоих можно было записывать, чтобы потом на основе этого сценария снять какой-нибудь ситком. — Федя, ещё раз, ты молодец, — сказала Катя, расправившись, наконец, с Колей. — Я очень рада, что ты решился на этот новый шаг. Думаю, он сделан не зря. — За этот шаг спасибо тебе, — напомнил Фёдор. — Ерунда. Я могу что-то тебе посоветовать, но пойти и сделать за тебя — нет. Ты принял решение сам, и это здорово… И это, в самом деле, было здорово. Почти как брызги от фонтана, падающие на его макушку. Стоило встать и пойти разыскать Машу — наверняка, она недалеко ушла. Не хотелось такой хороший день тратить на ссоры. Вздохнув, Федя оглянулся в поисках киоска: примирение надо было начинать с любимого Машиного клубничного мороженого.