икар 2.0

Всё это было невыносимо.  Возвращение домой оказалось худшим из всего, что Алиса могла себе представить.  Возвращение с позором. Не с щитом, а на щите. Вкус невозможности на пересохших губах — это крайне горький вкус.  Обстановка родной комнаты, в которой она когда-то проводила лучшие часы своей жизни, и в которой могла укрыться от мира под большим, надёжным крылом, теперь била её этим же самым крылом по лицу. Больно. Солнце, которое проникало лучами в большие комнатные окна, совсем не доставляло радости. Оно было ненастоящим, фальшивым.  Если в больнице казалось, что всё это — временно, и что уже не за горами какой-то результат её бесконечных усилий, то дома весь результат будто вмиг свёлся к нулю. В прежние условия её жизни были насильно вмешаны новые — обидно безобразные. Вспомогательные средства, чтобы жить.  Как напоминание того, что она сама — больная. Неполноценная. Группа «Тату» пела про людей-инвалидов, правда, не в буквальном смысле; а она — инвалид самый настоящий.  Зажмурься и умри, люби и умирай.  Это надолго — может быть, на всю жизнь. И пока мир живёт в своём прежнем ритме, пока всё вокруг движется по чётко заданной спирали, она сошла с дистанции. Это стало понятно, как только она вновь выпорхнула в мир на чёртовой коляске для уродов.  Она — урод.  Зачем живут уроды? Чтобы напрягать всех своим существованием и никому не приносить радости? Ведь как можно принести кому-то радость в таком состоянии?.. Всё это так давило, что Алиса даже перестала донимать Влада. В какой-то момент стало безумно страшно — она поняла, что в любой момент он может уйти. А если даже и не уйдёт, напуганный угрозами отца, то его вынужденное присутствие рядом станет ещё более невыносимым, чем отсутствие.  Что ж, если раньше она могла компенсировать свой взрывной характер искренней радостью и любовью к жизни, то теперь компенсировать было нечем. Унылая истеричная калека — предел мужских мечтаний, не правда ли? Долго так не продержаться. Влад просто оставит её одну. Казалось бы — жизнь и так хуже некуда, но после этого она могла бы стать ещё хреновее.  Поэтому все свои переживания отныне она предпочла держать в себе. Затихла, погасла. Возможно, потеряла главную часть себя — ну а смысл её находить заново? Да, есть какой-то прогресс. Да, она с огромным усилием, но всё же начала потихоньку шевелить верхними конечностями и шеей. Да, да, тысяча разных да, обещающих ей свет в конце тоннеля.  Всё враньё. Света нет, да и тоннель так себе. Тесный, узкий, и у неё нет возможности по нему передвигаться.  Конечно, все старались поддерживать её, как могли. Отец в своей излюбленной манере — заходил в комнату с таким видом, как будто ничего особенного не произошло. Сначала заходило его «всё в порядке», а потом уже он сам. С очередным списком задач на день. «Алиса, надо», «родная, будь умницей» и всё такое. Иногда Алисе хотелось, чтобы он сел и порыдал вместе с ней, но сама идея данного мероприятия была совершенно абсурдной. Она ни разу в жизни не видела, как папа плачет, и сомневалась, что у великого и ужасного Меркулова вообще присутствуют такие ненужные штуки, как слёзные железы.  Что ж, дочка точно была не в папу. Она не умела так справляться.  Лёка постоянно что-то готовила. Постоянно кормила Алису разными деликатесами, как будто боясь, что она растает от голода. Хотя какой голод, когда совсем не тратишь калории? Но, в общем-то, Лёка проявляла свою любовь как умела — и, наверное, для неё самой это был хороший способ справиться со стрессом.  Друзья, спасибо им, навещали каждый день. Несмотря на то, что они постоянно были рядом, никогда ещё Алиса не чувствовала себя от них настолько отдельно. Может быть, это была зависть. Влад, Лиля и Люба продолжали учиться, проводить время вместе, и у них всегда была куча историй про универ, преподавателей и однокурсников. Катя и Федя продолжали работать вместе. Федька ко всему прочему подал документы в колледж, а Катя практически не поднимала головы от своих президентских обязанностей. У них тоже были свои истории из «Зималетто».  Получались такие две группировки, два союза. Жизнь продолжалась. Что-то происходило. У всех, кроме неё. Она, несмотря на то, что все эти люди крутились вокруг неё, оставалась одна. Они были рядом, но не могли проникнуть сквозь прозрачную стену, которая, несмотря на свою невидимость, была очень прочной.  И всё равно, Алиса была им безмерно благодарна — даже если вела себя как последняя неблагодарная сучка. Спасибо им за терпение и за веру.  Однажды они даже придумали целый мини-спектакль. Правда, не в полном составе: приехали Люба, Катя и Федя. — Влад повёз Лилю в автосервис, — пояснила Люба, — забирать её машину из ремонта. Потом приедет.  Прежде чем Алиса успела расстроиться отсутствию любимого, Федя провозгласил: — Но даже их прогул не помешает нам рассказать одну классную историю. Позвольте представить новоявленных актёров нашего погорелого театра! Любовь Гусева — её приглашали на главную роль в свой новый фильм сами братья Вачовски. Правда, было это на школьном КВН-е, и братьями Вачовски оказались всего лишь братья Ивановы, да и дело было не в США, а в Саратове… Но игнорировать этот факт мы, конечно, не можем.  Пока Люба с нарочитым усилием кланялась воображаемой публике, Алиса громко смеялась. Ну, придумали опять!.. — Спасибо, Люба, мы поняли, что над движениями надо поработать. А теперь — вторая, и, собственно, последняя актриса нашего маленького, как порция Сникерса на диете, театра. Екатерина Пушкарёва! — Катя кланяться не стала, лишь легонько кивнула. — Профессиональных заслуг пока что нет, разве что она слишком долго водила своих однокурсников и коллег за нос, много лет изображая из себя некрасивую. Тоже талант!  …А потом началось действие. Ребята не использовали никакого реквизита, обходясь лишь словами и жестами, но реквизит им и не был нужен.  Катя исполняла роль рассказчика, и голос её был бесстрастно ироничным: — Жили-были на острове Крит отец Дедал и сын Икар. Да, наша сказка не претендует на историческую достоверность и логическую целостность, так что в ней смешаны древнегреческий и древнерусский фольклор — просто потому, что мы так захотели. Дедал был в услужении у царя Крита Миноса и по его приказу построил тот самый лабиринт, в котором Тесей потом нашёл и убил Минотавра, а потом ещё и сам выбрался из этого лабиринта благодаря путеводной нити. Ну, это школьная программа, её все знают. По крайней мере, мы на это надеемся… В итоге Минос разозлился и запер Делала вместе с сыном в им же созданном лабиринте. И вот здесь начинается та самая история, про которую слышали все — чтобы сбежать, Дедал смастерил крылья для себя и Икара. «Только не поднимайся слишком высоко, — предупредил отец сына, — а иначе свет Солнца расплавит воск, который склеивает деревянные перья»… Люба, которая исполняла роль отца, и Федя, который исполнял роль сына, объяснялись лишь жестами. Федя замахал руками, изображая полёт Икара. — Конечно, все мы знаем, что Икар, как и любой среднестатистический ребёнок, не послушался отца и взлетел на своих крыльях слишком высоко. Воск расплавился, и Икар упал в море. — Федя со всей силы рухнул на пол. — Но в нашей версии мы осмелились поспорить с древними греками, и, впрочем, что нам за это будет? Двойку по истории уже не поставят, — улыбнулась Катя, — поэтому продолжим. Дедал, убитый горем, не мог прервать свой полёт — а иначе бы тоже погиб. Он летел дальше, на Сицилию. Ну а Икар, опустившись в морскую пучину, залёг на самое дно. Сколько он пролежал на этом дне, сложив свои испорченные крылья, никто не знает. Но в один прекрасный день его заметили местные подводные обитатели. Кооператив «Дети Посейдона». Среди них были два тритона-близнеца, морской козёл, серебристый гиппокамп-носильщик — лошадка с рыбьим хвостом, и ещё очкастая нереида… Да, мы вспомнили всех, кого могли, потому что у одного человека, вашего, кстати, покорного слуги, — Катя ткнула себя пальцем в грудь, — по истории всё-таки была пятёрка.  Пока Федя продолжал лежать, Люба кружила возле него, изображая каждого мифического персонажа — особенно симпатично вышла лошадь с рыбьим хвостом. — «Что же делать? — сетовали они. — Как поднять Икара вверх с его тяжёлыми, испорченными крыльями? Как вернуть его к жизни?» Отцепить их не получалось — Дедал привязал крылья слишком крепко, чтобы они не отвалились в полёте. «Придётся тащить вместе с ними», — решил морской коллектив. Тритоны начали трубить в свои раковины, чтобы успокоить надвигающийся шторм. Гиппокамп, козёл и нереида обхватили своими хвостами крылья, разбухшие от солёной воды, и со всей силы потащили летуна наверх. Делали это они очень медленно, потому что — вспоминаем не только историю, но и физику, — хоть в воде предметы и легче, но существует ещё гидродинамическое сопротивление. Да и крылья норовили всё время выскользнуть из захвата… Но вот, шло время, и солнечный свет становился всё ближе. В какой-то момент стало так светло, что Икар, наконец, открыл глаза. — Про оценку по биологии вспомним? — не отрывая лица от пола, глухо спросил Федя. — Сколько я пролежал на дне? Рассказчик уверен, что у меня вообще остались глаза? — Биология не коррелирует с мифологией, — мило улыбнулась Катя, каблучком попинав Федино плечо, — так что Икар всё-таки открыл глаза. Икар меня услышал, я надеюсь? — Услышал, — проворчал Федя, наконец, приподнявшись. — О, боже, где я?! — «Мы дотащим тебя, — сказал морской кооператив, — чего бы нам это ни стоило. Посейдон нас благословил». Икару не оставалось ничего, кроме как не сопротивляться. «Может быть, — спросил Гиппокамп, — ты сам знаешь, как отвязать свои очень скользкие крылья?». «Но я не могу их отвязать, — ответил Икар, — это всё, что осталось у меня от отца. Тем более, мне нужно лететь дальше». «Ты не улетишь, — ответили ему остальные. — С этими крыльями не получится улететь. Перья развалились, а древесина стала хрупкой. Даже когда они высохнут, ты не сможешь их использовать. Когда мы вытащим тебя на сушу, тебе придётся с ними расстаться». Солнечный свет становился всё ближе, но Икара он совсем не радовал.  Люба тащила Федю на себе, а тот активно грустил.  — Что же ему делать? Как взлететь снова? «Может быть, тебе остаться здесь? — предложили его новые друзья, когда, наконец, вытащили его на берег неизвестного острова.  — Отрастишь блестящий хвост и будешь плавать с нами, и больше не узнаешь никакого горя». «Нет, — ответил Икар, чувствуя, каким тяжёлым стало разбухшее дерево на суше, — тот, кто ощутил полёт, больше никогда не сможет от него отказаться». «Тогда, — ответила очкастая нереида, — тебе придётся смастерить новые крылья. Но прежде чем ты это сделаешь, нужно избавиться от старых. Без этого ты даже не сможешь подняться на ноги». Икар попробовал встать — но у него и в самом деле не получилось. Было слишком тяжело.  Федя едва приподнялся с пола, но тут же обессиленно упал обратно. — «Мне страшно, — признался он, — а если я не смогу создать такие же? Если я больше никогда не полечу?» «Ты всё сможешь, — ответили его друзья, — если поверишь в силу своего нового творения».  Наконец, Фёдор начал отвязывать свои воображаемые крылья — только сам Икар знал, как можно это сделать. — Здесь наша русско-народно-советско-древнегреческая сказочка с элементами китайской мудрости заканчивается, — вздохнула Катя, подав Феде руку, чтобы тот встал. — Потому что все сказки и мифы плавно перетекают в жизнь. А что там дальше в этой жизни — знают только те, кто её проживает. — Но правда в том, — улыбнулась Люба, — что как бы тяжело ни было отращивать новые крылья, с тобой рядом всегда будут те, кто готов тебе помочь. — Те, кто готов тебя дотащить, чего бы им это ни стоило, — добавил Федя. — Чего бы нам это ни стоило. Не сбрасывай это со счетов, девчонка.  Алиса молчала, глотая слёзы.  — Вы что, сами всё это придумали? — тихо спросила она. — Для меня?  — Мы просто не доиграли в школьном КВН, — рассмеялся Фёдор, сев рядом с кроватью. — Ну чего ты плачешь? Тебя разве не порадовал морской козёл? — Спасибо, — всхлипнула Меркулова, — параллели я оценила. Катя, сев на саму кровать, взяла Алису за руку.  — Мы знаем, что ты всё сможешь. Честно. — Можешь больше, чем кто-либо другой, — сказала Люба, притулившись рядом с Катей. — А сказка это так — развлечения ради. В этот момент Алиса почувствовала, что стена стала менее крепкой.  В конце концов, то, что она была один на один со своей бедой, не означало, что эта беда должна её поглотить. Но означало, что она, Алиса, одна обладает достаточной силой, чтобы справиться. Да, никто не научится ходить за неё. Никто не научится жить заново за неё. Но есть те, кто в состоянии ей помочь, поделившись частью сил, когда свои закончились. Это так важно. — Спасибо вам, — повторила она, чувствуя колючий комок в горле. — Вы не представляете, как сильно я вас люблю. Федя тут же оживился: — Ну, раз ты нас так любишь, может, ты, наконец, согласишься выбраться на свежий воздух? Ты за всё это время так ни разу и не выехала погулять. Это же форменное издевательство над собой. Алиса тяжело вздохнула, проглатывая уже ставшую банальной речь — ей страшно и стыдно. Страшно оказаться в открытом пространстве, и стыдно, что её такую может увидеть кто-то посторонний. — Пока только во двор, — успокоила её Катя. — Алис, надо с чего-то начинать.  — В конце концов, — надавила Люба на её слабое место, — ты же не хочешь, чтобы твоё лицо навсегда приобрело землистый оттенок… — Ладно! — громко прервала их Алиса. — Хорошо! Уговорили. Только недолго!  — Господи, это свершилось!  Все так сильно радовались, что не заметили притаившегося в дверях Станислава, который наблюдал за развернувшимся спектаклем от начала до конца.  — Нда уж, — тихо сказал он, — смастерил крылышки. И кто во всём виноват?