икар 2.0

В данной ситуации Станислав мог — и хотел — позвонить только одному человеку. Юлиане Виноградовой. Нет, не для душеспасительных бесед. Он пока ещё недостаточно нагрешил, чтобы исповедоваться. Но у Юлианы было одно прекрасное, просто отличное для женщины качество — с ней можно было расслабиться. Алиса бы пошутила, что расслабляться Станислав Меркулов позволяет себе ровно раз в год, на оленье полнолуние. Что ж, пожалуй, это полнолуние наступило. — Алло? — послышался бодрый голос Юлианы. — Стас? Какие-то проблемы в «Зималетто»? — Виноградова, знаешь, что я в тебе больше всего люблю? — усмехнулся Меркулов. — Из-за желания ухватить самую суть ты полностью игнорируешь свойственные обычным людям ритуалы. Вроде традиционных приветствий или вопросов «как жизнь?». — Значит, с работой всё нормально, — сделала правильный вывод его собеседница. — Тебе действительно хочется, чтобы я спросила тебя о жизни? — Возможно. А ещё я хочу, чтобы ты разрешила мне приехать к тебе. На том конце Москвы послышалось огромное сомнение. — Помнится, когда я разрешила тебе приехать в прошлый раз, ты накачался моим коньяком, забрался в мою ванну и всю ночь отказывался оттуда вылезать. — Какой значительный акцент на слове «моё»! Неужели ж тебе всего лишь раз в год жалко подарить мне кусочек своей жизни? Я разве так много прошу? — Станислав против воли улыбнулся. — Что я слышу? Меркулов пытается вызвать во мне чувство жалости? В самом деле, случай экстраординарный. Ладно уж, приезжай. — Я знал, что ты не откажешь. — Ванну только не уступлю — мне с утра рано вставать, душ будет нужен. — Шутки про общую кровать будут уместны? — Больше ничего не говори, Стас. Отключаюсь. Дорога прошла необыкновенно быстро, хоть и нужно было всю Москву поперёк. Возможно, из-за того, что спутницами Станислава были мысли — разные, множественные, свербящие в какой-то одной конкретной точке. И эта точка была болезненной. Сравнение Алисы с Икаром — это сильно. В образованности Кати Пушкарёвой Меркулов, конечно, не сомневался, но то, что и Фёдор оказался подкован в греческой мифологии, стало для него настоящим сюрпризом. Что ж, можно было похвалить себя: он в очередной раз не прогадал и среди всей столичной молодёжи разной степени испорченности выбрал в качестве друзей для дочери две совершенно бескорыстные особи. Они были ещё настолько не испоганены жизнью, что умели — о господи! — сочувствовать чужому горю. Они полюбили Алису искренне, даже несмотря на то, что она их собственноручно чуть не отправила к настоящему Икару и всем остальным его знакомым. Да, на такое способна только молодость. Иногда Станислав ощущал сочувствующий Катин взгляд и на себе — но никогда не подавал виду, что заметил. Только этого ему и не хватало — жалости молодой девчонки. Молоко на её губах, конечно, обсыхало быстрее, чем на губах остальных бездарных юнцов, и подмять в ближайший год «Зималетто» полностью под себя Катерина имела все шансы, но для роли психолога эта акула с молочными зубами явно не годилась. Это было бы совсем смешно и жалко. И ещё необыкновенно по́шло — навешивать на малолетку все свои великовозрастные проблемы. Что же касалось Юлианы — она имела интеллект столетней бабки, а опыт — двухсотлетней. Слава богу, что не внешность. Меркулов не был сексистом и всегда знал, что женщины способны на многое, в том числе быть умными и красивыми одновременно; но как Виноградовой удавалось совмещать в себе всё это, умноженное на десять в возрасте тридцати с небольшим хвостиком, он искренне не понимал. Поэтому, наверное, и ехал в гости. Юлиана встретила его в домашнем: спортивной майке и затёртых шароварах. — Могла бы и посексуальнее одеться, — вместо приветствия сказал Меркулов, проходя внутрь. — В халат там какой-нибудь шёлковый. Всё-таки я так редко приезжаю. — Ты место не перепутал? — фыркнула Юлиана, закрывая тяжёлую дверь. — Это не публичный дом, а мой личный. Но если тебе надо именно туда, могу вызвать такси до ближайшего. — Не успел я пройти, а ты уже выгоняешь? — Станислав быстро стянул с себя пальто. — Ну уж нет. Этот номер не пройдёт. Придётся тебе меня потерпеть. — Меркулов, я просто поражаюсь твоей непосредственности. В Москве столько людей, которые хотели бы иметь тебя в качестве друга, и которым ты мог бы изливать душу круглосуточно, но ты решил извести именно меня. Скажи мне, у этого выбора есть какая-то причина? Сняв ботинки, Станислав остался сидеть на маленьком придверном пуфике; если честно, он был готов открывать коньяк уже здесь, никуда больше не поднимаясь. — Юлиан, — взглянул он на Виноградову почти что с мольбой, — давай пропустим этот душещипательный разговор, что за столько лет в бизнесе старых друзей у меня уже не осталось, потому что их никогда не остаётся, а новые мне не нужны, потому что это просто-напросто невозможно. Меня на это не хватит. Давай сразу к застолью? Юлиана с иронией усмехнулась, но во взгляде её появилось то самое проклятое беспокойство. — Вы посмотрите, — всплеснула она руками, — он ещё будет ставить мне условия! — Впрочем, сопротивления этим условиям она оказывать не стала: — Пошли на кухню, горе луковое. Только руки помой. Я не дам тебе трогать мой хрусталь грязными руками. — Хочешь сказать, он как минимум чешский? — И не только. Я много где была, не только в Чехии. Иди давай. Настенный кафель в ванной был невообразимо бордовым. Как будто венозную кровь сгустили в десять раз. Жидкое мыло пахло каким-то очень сладким ананасом. В этом была вся Юлиана — в ней и обстановке, её окружающей, всё было слишком ярким, громкими, резким, пахучим. Слишком заявляющим о себе. Но, кажется, именно это ему и нравилось. На кухне его уже ждал скромный мини-фуршет: коньяк в бокалах, ветчина и сыр на тарелке, маслины в вазочке. Есть, правда, не особо хотелось — но ещё меньше хотелось нарушать красивое сочетание вещей на цветастой скатерти. — Лучше, чем в самых дорогих ресторанах, — с улыбкой похвалил Станислав, садясь. — Большинство этих самых дорогих ресторанов не открылись бы, — фыркнула Виноградова, — если бы не я. Так что давай, пей, закусывай и рассказывай, что у тебя там наболело… …и всё-таки закуска пошла в ход. Не сразу, позже, после приятной горечи нескольких бокалов — Юлиана всё умела предвидеть заранее. Кухонный стол сменился на мягкий диван в гостиной, яркая светодиодная подсветка — на тепло настольной лампы. За окном цвела летняя ночь во всей её красе — считая последние минуты до раннего рассвета. Пока ещё было темно, можно было притвориться, что жизнь остаётся прежней. Все вокруг спят — а, значит, ничего не изменилось. Он пересказал Юлиане сочинение про Икара на новый лад. Эдакий Икар 2.0. Юлиана смеялась и удивлялась находчивости ребят, пока Меркулов, теряя ощущение трезвости, не вынес вердикт: — А я, получается, тот самый отец Икара. Который слепил крылья из говна и палок, и отправил ребёнка в полёт. Ну, ты там лети куда знаешь, по ходу разберёшься. Вот ребёнок и прилетел. В полную задницу. Кажется, он сказал это вслух. То, что донимало его уже столько времени. То, что свербило болезненнее всего и вызывало мучительную мигрень, которая от попыток её не замечать становилась ещё мучительнее. А, значит, без душеспасительных бесед всё же не обойтись. — Во всём виноват только я. — Стас… — Да, Юлиан. Я. Я всегда хотел для Алисы только самого лучшего. Я хотел, чтобы она была счастлива всегда. Чтобы из её глаз не скатилось ни единой слезы из-за кукушки-матери — я стал для неё всем: мамой, папой, бабушкой, дедушкой. И вся эта большая семья, заключённая во мне одном, никогда и ни в чём не могла ей отказать. — Меркулов прикрыл воспалённые глаза, чтобы справиться с обилием слов, на которые он неожиданно для себя решился. — Даже когда знал, что нужно сказать «нет» — не мог. Когда она притащила эту шваль на порог и сказала «папа, я его люблю» — я чуть не убил их обоих. Но сдался. Подумал: ладно, она должна пережить это сама. Когда-то отлипнет. — Он горько усмехнулся. — Не отлипло. Мало того, что не отлипло, так ещё и привело к такому исходу. Нет, конечно, я с этим уродом поговорил. Я его сначала побил — но не по лицу, чтобы Алиса не заметила. И сказал, что если он даже подумает о том, чтобы её бросить, я его сгною с этого света. Да, я был очень грозным. Но это не помогло. Теперь в моей голове живёт бесконечное количество «что, если». Что, если бы они не поссорились в тот вечер? Что, если бы я всё-таки запретил Алисе видеться с ним? Закрыл бы дома с охраной, да и всё, зато она была бы цела. — Это иллюзия, Стас. Как минимум, она бы нашла способ обмануть тебя, как максимум — просто бы тебя возненавидела. — Может быть, — пожал плечами Меркулов. — Может. Но тогда я мысленно возвращаюсь в ещё более ранние времена. Думаю, что мог бы воспитывать её в должной строгости — чтобы ей даже в голову не пришло пить за рулём. В конце концов, мог бы лично проверять, как она выучила ПДД, а не решать этот вопрос, как обычно, пачкой денег... Вариантов до-хре-на, Юлиан. Ночи не хватит, чтобы перебрать все. — И именно этим ты занимаешься по ночам вместо того, чтобы спать, да? — тяжело вздохнула Виноградова, гладя Станислава по голове. — Ну, это никуда не годится. Или ты хочешь, чтобы великий и ужасный отец Алисы Меркуловой слёг однажды с онкологией? Стас, это же не шутки. Все эти мысли — медленное самоубийство. — Я знаю. Но это знание не помогает от них избавиться. — А надо. Через «не могу», Стас. Ты же ненужных людей посылаешь в один конец безо всяких сожалений. Чем ненужные мысли отличаются от ненужных людей? Прости, но я никогда в жизни не поверю, что ты не можешь с ними совладать. В конце концов, Алиса имеет все шансы на выздоровление, и ей нужна огромная поддержка. А как ты собираешься поддерживать её, если не можешь разобраться с собой? Это же только кажется, что малолетки никого вокруг не видят, ничего не понимают. Они всё чувствуют гораздо тоньше. Думаешь, Алисе будет легче от твоих самокопаний? — Ну я же не совсем дурак — показывать ей это. Юлиана ласково постучала пальцем по напряжённому виску, оттенённому сединой: — Так я и не сомневаюсь, что ты никому ничего не показываешь. Как обычно, запер всё в себе. Это просто сегодня особая фаза Луны, раз ты решил высказаться. Но я открою тебе один маленький такой секрет — ты не спрячешь свои эмоции от женщины. Тем более, от дочери. Она всё чувствует без слов. Ну а так как от рябины не родятся апельсины, я уверена, что она тоже будет винить себя. За то, что якобы, по её мнению, доставляет неудобства всем вокруг. В том числе и тебе. И я не придумываю — это частая история для людей с ограниченными возможностями. — Я не думал об этом, — честно признался Меркулов, чувствуя себя совершенно сбитым с толку. Затем озадаченно посмотрел на Юлиану: — Ну, ты как всегда. Такого наговоришь, что сиди потом и обтекай. — Так ты ведь за этим приехал, разве нет? Сюси-масюси и «ах, бедненький Стасик» тебе явно не нужны. Мужчина брезгливо поморщился. — Хотя… Одна порция «сюсь-масюсь» у меня для тебя всё же есть. — Юлиана провела указательным пальцем по складке на его переносице, и, наверное, это ощущалось, как лучшее событие за день. — Ты ни в чём не виноват, Стас. Просто прими парадигму мира, в котором совсем не обязательно кого-то назначать виноватым. Никто не виноват. Что произошло — уже не исправить. Надо жить дальше, только и всего. — Любопытная такая парадигма, — хмыкнул Станислав, наслаждаясь каждым движением прохладной руки. — Согласно ей в холокосте тоже никто не виноват? — Ой, не умничай. Ты же прекрасно понимаешь, о чём я. В этой истории никто никого не убил, и никто никому не хотел навредить. Ты на самом деле желал Алисе только самого лучшего — и давал ей это, как умел. Потому что это ты — такой, какой есть, и вряд ли мог по-другому. Да и кому тебя судить? Ты знаешь хоть кого-то, кто идеально воспитал своего ребёнка? Странно; почему-то на ум вновь пришла Катя Пушкарёва. — Катины родители, судя по всему, хорошо постарались, — зачем-то сказал он вслух. — Она слишком умна для своего возраста. — Ум — это у Кати природное, а её отец в своё время слишком сильно переборщил с опекой. Строгий контроль во всём: от окружения до внешнего вида. Та Катя, которую ты видишь сейчас — продукт огромной работы. — Подозреваю, без твоих вложений в этот продукт не обошлось? — ухмыльнулся Станислав, чувствуя странное облегчение от того, что тема перетекает в другое русло. — Не хочу и не буду хвастаться… — Уже похвасталась. — Балда. Я это к тому, что никто не совершенен в методах воспитания. И, кстати, если тебе будет легче, этот строгий контроль не помог Катиному отцу уберечь её от… Ой. — Юлиана вовремя прикусила губу, не дав сорваться ненужным словам, и неожиданно хихикнула. — Кажется, я выпила лишнего. Станислав, который, конечно же, всё услышал, тут же открыл глаза и весь навострился. — Ну-ну, продолжай, — невозмутимо подсказал он, — от чего там отец не смог её уберечь? Виноградова упрямо помотала головой. — Это не имеет никакого значения. Тем более, история уже закончилась. — Ты же понимаешь, что этими словами разжигаешь ещё больший интерес? Хотя, — с пониманием дела улыбнулся Меркулов, — я давно догадываюсь, о чём речь. Над «Зималетто» в своё время пролетал Амур и пустил свои стрелы явно не туда, куда надо, да? — Амур — это слишком громко сказано, — отмахнулась Юлиана, понимая что никакой тайны уже не осталось. — Так, пиратская копия. Стрелы тоже ненастоящие. — Ну, зато результат налицо. Неудача в любви — и вот, в «Зималетто» настала эпоха дворцовых переворотов. Начинающая Екатерина Великая под шумок захватила трон… — Не захватила, — возмутилась Юлиана, — а вполне заслуженно заняла. Ждановы не смогли вывести компанию из кризиса своими силами, и правильно сделали, что пришли просить о помощи. Станислав, между делом, придвинулся поближе к своей собеседнице, протянул ей ещё один бокал и томно спросил: — Ну, а как сейчас обстоят дела на… любовном фронте компании? Кто с кем, где, куда? Ну, Жданов в отъезде, а остальные… — Стас, — Виноградова посмотрела на него с укором, но бокал приняла, — не делай такой таинственный вид. Твоя любовь к грязным сплетням здесь неуместна. Работа кипит, а всё остальное — неважно. — Понятно. Если не хочешь говорить — значит, коньяка пока недостаточно. Ты пей, пей… — Меркулов, знаешь что? — Что? — Станислав расплылся в счастливой улыбке. — Шёл бы ты спать, вот что! — В ванную? — Нет, только не туда. — Тогда я останусь здесь. — Вот это — пожалуйста. И, всё-таки, обдумай то, что я сказала, — вернулась Юлиана к главной повестке этой ночи. — Так жить дальше нельзя, Стас. Меркулов же понимал, что думать — это прерогатива завтрашнего дня. Сегодня, сейчас он сложил свою тяжёлую голову на крепкое Юлианино плечо и закрыл глаза. Парфюм Виноградовой полностью забивал ноздри до отказа: вишня и какие-то пряности. И это было прекрасно. Это было то самое безвременье. Последняя минута перед рассветом. Последний миг, когда можно не вспоминать — кто ты, где ты, зачем ты. — В конце концов, без своего отца Икар бы вообще не узнал, что такое полёт, — послышался тихий голос уже сквозь дремоту. — Спи, Стас. Отдыхай. *** Дневник Кати 14.07.2006 Вчера мы, наконец, общими усилиями смогли вывезти Алису на прогулку. Погода играла нам на руку: классический июль в самом разгаре. За пределы двора мы пока не выходили, но и сам факт прогулки — уже победа. После неё я долго не могла заснуть. Передо мной стоит лицо Алисы: как она закрыла глаза, наслаждаясь солнцем и свежим воздухом. А потом по её щекам скатились две едва заметные слезы. А потом она посмотрела на меня, на Федю, на девочек — и в этом взгляде было столько всего. Боли, радости, благодарности… Жизни? Как же она была красива в этот момент! Солнечные лучи играли с её волосами, и я не знаю, видела ли что-то прекраснее в последнее время. Я не знаю, как это объяснить. Что-то во мне сломалось с огромным треском. Но, кажется, теперь мне гораздо легче дышать. Этот взгляд, эта новая жизнь совсем не оставляют места старой мне. Старая я никогда не обладала и десятой частью той красоты, какой обладает Алиса, да и новая тоже — но, господи, как же это теперь неважно! Мои страхи, моё сравнение себя же самой с другими девушками, моя боязнь людей и уверенность, что они меня не примут — насколько же это всё не имеет значения. Эта боязнь и рядом не стоит с простой радостью от того, что ты можешь видеть солнечный свет. Что каждый из нас имеет шанс стать новой версией Икара, которая однажды обязательно воспарит обратно к Солнцу. Ведь сказка, которую написали мы с Федей (ну, ладно, он написал, я больше была в роли исторического справочника) — она не только про Алису. Она про каждого из нас. Кажется, моя любовь постепенно теряет свои очертания. Я так надеюсь, что это не иллюзия.