икар 2.0

Юлиана зачем-то затеяла совместное интервью Кати и Меркулова. Меркулов зачем-то ей не возражал — согласился, что пиар-кампания новой коллекции должна быть масштабной настолько же, насколько и сама коллекция. Катя и сама понимала всю нужность данных мероприятий — мозгом президента. Мозг обычной Кати Пушкарёвой призывал уползти в кроличью норку навсегда и больше оттуда не высовываться. Конечно, с Юлианой так не работало. В сопровождение к интервью она организовала небольшую совместную фотосъёмку Кати и Станислава. Предложила перед этим подновить Кате причёску и обрезать успевшие отрасти локоны — но после долгих, горячих споров право на длину волос Пушкарёва всё-таки оставила за собой. Право на всё остальное у неё отобрали — пришлось задвинуть все свои комплексы куда подальше и фотографироваться. Задача вдвойне тяжёлая — делать это вместе со Станиславом, перед которым Катя всё равно продолжала глупо робеть. — Катя, расслабьтесь, пожалуйста, — уже в десятый раз попросил её темноволосый худощавый фотограф, плохо скрывая свою нервозность. — Вы не кастинг в модельное агентство проходите, не бойтесь. От этих фотографий не зависит ваша жизнь или карьера. Но вы должны показать, что с карьерой у вас уже всё в порядке, понимаете? Где Катя-президент? Куда вы её спрятали? — Да уж, Катя, — усмехнулся Меркулов, — будьте добры, берите пример непосредственно с нашего президента — уж он-то никуда не прячется. Или вас напрягает моё присутствие? — Нет, — отвела Катя взгляд, — что вы. Никогда ещё её ложь не была настолько очевидной. Насколько лихо, ни секунды не колеблясь, она когда-то врала в глаза Кире, прикрывая перед ней Андрея и его очередную пассию, настолько же провально у неё получалось сейчас врать Станиславу. Непонятно, почему. Он ей никогда и слова плохого не сказал, ничем не обидел — наоборот, пока что только помогал. Но было что-то в его взгляде, что заставляло Катю смущаться и закрываться. Ирония, которая, возможно, ей только почудилась. Как будто он знал или понимал что-то, что совершенно его не касалось. Путь, которым Катя пришла к новой должности, наверняка, воспринимался им крайне неоднозначно — пусть он и держал свои соображения при себе. И вроде бы этот факт совершенно не должен был Катю волновать — в конце-то концов, какая разница, кто там что подумает! — но почему-то всё равно волновал. Наверное, потому, что, хотела она того или нет, Станислав всё равно был в её глазах авторитетом. Если не в качестве человека огромных душевных достоинств, то уж точно в качестве профессионала, на которого стоит равняться… — Врёте, — мягко подтвердил Меркулов, положив тяжёлую ладонь на Катино плечо. — Екатерина Валерьевна, я разве кусаюсь? Нет, я, конечно, уже поседел, но на серого волка, кажется, мало смахиваю. Или смахиваю? — Нет, Станислав, — с усилием Катя выдавила из себя улыбку. — На волка вы не похожи. Дело не в вас, а во мне. — О, а вот и банальные отговорки в ход пошли, — развеселился мужчина. — Это не вы такой, это я такая. Но ведь что-то во мне вызывает в вас определённую реакцию. Давайте поговорим об этом. «Давайте не будем говорить! Давайте пойдём домой!» — заверещала маленькая Катя с косичками. — Я не думаю, что нам стоит тратить время на душещипательные разговоры. Время фотосессии ограничено. — Ерунда. Станислав махнул рукой фотографу, без слов уведомляя его о небольшом перерыве. Тот лишь пожал плечами и скрылся в неизвестном направлении. Катя и Меркулов тем временем сели за небольшой пластиковый стол, на котором стояли бутылки с минеральной водой. В помещении фотостудии было душно — поэтому прежде чем продолжить беседу, они утолили жажду. Катя поправила ворот своей белой классической рубашки — чтобы дышалось свободнее. Не помогло. — Я не люблю, когда что-то отвлекает меня от дела, — пояснил Меркулов, — но женская эмоциональность иногда вихрем врывается в мои планы. Говорю это, как отец очень эмоциональной дочери. Хотя до Алисы вам в этом плане далеко, но и вы сегодня не можете взять себя в руки. — Я не привыкла так много фотографироваться, — пожала плечами Катя. — И никогда не умела позировать, как надо, делать нужное выражение лица. Конечно, это определённый стресс. В особенности рядом с человеком, который на публике чувствует себя как рыба в воде. — Я-то? — фыркнул Станислав. — Никогда я себя не чувствовал на публике хорошо, и тем более — перед объективами камер. Более того, я до сих пор уверен, что на всех фото получаюсь отвратительно. Ну, это уж ладно — не мужское дело об этом переживать. Просто у меня есть понимание, что профессия обязывает. И вас, Катя, — глянул он на Пушкарёву с той самой иронией, — ваша профессия обязывает тем более. Надо привыкать, если хотите в ней остаться. Катя вздохнула, чувствуя внезапно накатившее раздражение. Конечно — все вокруг знают, как надо! Все в курсе, что ей надо делать, кем работать, с кем работать, с кем дружить, с кем не дружить, с кем встречаться, с кем не… Все, кажется, кроме неё самой. — Я понимаю, — ответила она, не сумев скрыть эмоции, — что надо. Но знаете что? Меня никто этому не учил, а врождённых талантов у меня нет. — Поколебавшись всего секунду, она затараторила: — И да, вы меня напрягаете. Потому что вы всегда безукоризненный и гладко отутюженный. И даже когда случается горе, которое случилось с вами — вы подминаете обстоятельства под себя, тоже делая их безукоризненными и отутюженными. Вас никто не должен уязвить. Вы же до сих пор ведёте себя так, будто это мы с Федей въехали в Алису, и вы делаете нам великое одолжение, что подпускаете нас к вашей дочери. Хотя это вы пришли просить нас о помощи. — Я разве в чём-то вас упрекнул? — напряжённо прервал Катю Меркулов. — Нет. Но иногда всё понятно и без слов. И меня это раздражает, — бессильно развела руками Пушкарёва, — а ещё больше раздражает то, что я вам верю. Я не знаю, почему, но в вашем присутствии я как будто бы становлюсь меньше и принимаю все грехи мира на себя. — Ну, это ваше восприятие, — сделал глоток воды Станислав, — вас никто не заставляет это делать. Если вы так хотите в чём-то себя обвинить — с этим нужно к психотерапевту. — А вы — слишком быстро начали защищаться, — парировала Катя. — Вы же сами меня спросили, в чём проблема, так дайте договорить. — Ладно. Слушаю. — Да, мне есть, за что себя винить — это я про «Зималетто». Может быть, Юлиана вам что-то успела рассказать, или вы сами сделали какие-то выводы. Но рядом с вами… — Катя замялась, одновременно желая и замолчать, и высказать, наконец, всё то, что её терзает, — таким идеальным и всезнающим, я начинаю сомневаться в том, стою ли я хоть чего-нибудь. И я не знаю, почему так. Вы как будто даже молча слишком очевидно оцениваете всех вокруг. А я почему-то до смешного неравнодушна к этой оценке. Бесит! После этих слов она обмякла; рубашка, стесняющая движения, перестала казаться неудобной — стало как-то всё равно. Станислав ответил не сразу, какое-то время потратив на раздумья. — Не знал, — сказал в итоге он, — что произвожу такое устрашающее впечатление на молодых президентов. Катя, вы жаждете услышать моё честное мнение о вашей персоне? Катя даже не шелохнулась, боясь кивнуть. Станислав усмехнулся, и тонкие морщины на его лице углубились. — Я, честно, не знаю, зачем вам это нужно — в вашей жизни и без меня советчиков хватает. Катя, вы, конечно, полны всех достоинств, нужных современной девушке: вы умная, красивая, амбициозная. Самодостаточная, что самое главное. Но, поверьте, вы не настолько экстраординарная персона, чтобы я днями и ночами думал о вашем поведении и о том, как его оценить. Точнее, я оцениваю его с выгодной мне точки зрения — и здесь всё прекрасно. Алисе вы нравитесь, сотрудничество наше тоже обещает быть плодотворным. Остальное — это только ваше дело. В своих половых связях вы и сами разберётесь, советчики и, тем более, оценщики здесь не нужны. Поверьте, вы не одна такая — многие выгрызают себе карьеру мечты гораздо более непристойными способами, и никто по этому поводу не сокрушается. Так устроен мир — мы должны взять от него всё, что можем унести. Вы можете — и молодец. Не обременяйте себя высокими терзаниями по этому поводу. Станислав пристально глянул на собеседницу, видимо, проверяя, (есть ли у неё пульс) не разревелась ли она. Нет, Катя не разревелась — но в то же время и не понимала, хочется эй это слышать или нет. В конце концов, Меркулов решил подсластить пилюлю: — Если вас это успокоит: я вас уважаю. Настолько, насколько может престарелый мужчина уважать юную девушку. И только из уважения я дам вам совет: не ищите того, кто вас исповедует. Не унижайтесь. Не думайте о тех, кто вас простил или не простил. Просто идите вперёд, не оглядываясь. Жизнь подкинет вам ещё много всяких испытаний, и нужно быть всегда за себя и только за себя. Ошиблись — бывает. Как говорится, кого обидел — всех прощаю. Снова наступило молчание — но теперь уже не такое напряжённое. Что ж, Катя услышала то, что должна была услышать. Тут же внутренняя бестолковая дрожь сошла на нет. Стало неожиданно легко. — Спасибо за совет, — медленно ответила она. — Надеюсь, что вы и сами ему следуете. — Странное дело, — помотал головой Станислав, — вы вроде сказали, что боитесь меня, но всё равно лезете на рожон. Это у всех женщин общее, да? — Наверное, — слабо ухмыльнулась Катя. — Любим заглядывать в пасть ко льву, несмотря на его острые клыки. — Так я не волк, а лев? Солидно. Только вы проводите неправильные аналогии. Черты меркуловского лица вновь заострились — это означало, что то, что он собирается сказать, требует от него неимоверных усилий. — У вас, Катя, нет детей, поэтому вам не понять. Наши дети — единственные люди, перед которыми мы можем быть в чём-то виноваты. Потому что это — наше, это часть нас самих. Ни одно наше предательство, ни одна измена не сравнится с предательством собственного ребёнка. Когда больно им, больно и нам. Я слышал вашу с Фёдором сказку про Икара — было о чём подумать. И об этих… как вы сказали… безукоризненности и отутюженности. Катя тут же встрепенулась. — Но мы вовсе не имели в виду ничего такого. Это была просто шутка, чтобы повеселить Алису. — В каждой шутке… — покачал головой Станислав. — Но я это сказал не для того, чтобы вы начали меня переубеждать. Если это меня задело — значит, дело во мне. Но и вы уж, будьте добры, не судите меня за то, как я себя веду в предложенных обстоятельствах. Как вы сами и сказали — другому меня никто не учил. Я уже стар, чтобы меняться. Примите меня таким, какой я есть. И не думайте, что я лично имею что-то против вас с Фёдором. Абсолютно ничего. Вы хорошие друзья для моей дочери — я вам и раньше это говорил. Катя умостила локти на хлипком столе, сложив ладони и подперев ими подбородок. Меркулов до последнего оставался Меркуловым — впрочем, она и не рассчитывала, что он вдруг откроет ей свою душу. Естественно, он вёл себя покровительственно — как и положено взрослому мужчине, — не оставляя за собой никаких моментов, в которых она могла бы проявить сочувствие. Но это было неважно. — Невозможно контролировать всё на свете, Станислав, — спокойно сказала Катя. — Есть то, что нам неподвластно. Не думайте, что вы такой экстраординарный, — вернула она подколку, — и что с Алисой случилась беда только из-за вас. Дедал просил Икара не взлетать высоко к Солнцу — но Икар его не послушал, и это был его выбор. К сожалению, так бывает. И хоть у меня и нет своих детей, я вижу, что происходит с Алисой. Даже в таком положении она переживает из-за того, как всё это влияет на вас. Поэтому, даже если вы не ищете тех, кто вас исповедует, я была обязана это сказать. Тем более — в такой день. Да, так вышло, что выяснение отношений пришлось на день рождения Алисы. Может быть, в этом был какой-то символизм. Сухое лицо Меркулова стало непроницаемым — активный мыслительный процесс выдавал только едва заметно дёргающийся угол рта. — Что ж. Один-один, Екатерина Валерьевна. Я окружил себя слишком проницательными женщинами, и теперь расплачиваюсь за это. Ладно. Думаю, теперь мы сможем вернуться к фотографиям? В подтверждение его слов появился недовольный фотограф со стаканчиком кофе в руках: — Ну что, наговорились? Готовы продолжить, или мы здесь будем сидеть до вечера? — Готовы, — хором ответили Катя и Меркулов, посмотрев друг на друга с почти невидимыми улыбками. Что ж, теперь Пушкарёва могла сказать, что по-настоящему гордится собой. Она высказала всё, что думает, тому, с кем меньше всего рассчитывала вести откровенные беседы. Более того, она получила подробный ответ на все свои мысли. Никто не остался в обиде, всё прояснилось с первого раза. Удивительно. И так, что ли, можно? Это было… необычно. И, возможно, означало то, что она стала взрослее. *** После того, как фотоиздевательство закончилось, и Катя уже была на пути в «Зималетто», позвонил Федя. — Привет, мисс Президент! — бодро поприветствовал он её. — Ну, ты скоро там? — Заеду ещё в пару мест, — улыбнулась Пушкарёва, — через час-полтора буду. Сразу к Алисе? — Йес, сэр. Я уже всё доделал, всех осчастливил и даже успел заскучать. Машка, кстати, наконец, решила поехать с нами, прикинь? Сегодня как раз весь кооператив «Дети Посейдона» будет, познакомится. — Не шутишь? — обрадовалась Катя. — Я рада, что Маша созрела. — Конечно, она не могла не созреть. Алиса теперь — большая часть нашей жизни, игнорировать не получится. А день рождения — хороший повод познакомиться. — Я думаю, они подружатся, — заверила Федю Пушкарёва. — Они даже чем-то похожи. — Это уж точно. Ни с той, ни с другой не соскучишься. Главное, чтоб не рвануло! — Ну, я думаю, Маша будет аккуратной. Она прекрасно умеет поддерживать других. — Да, Машка у нас такая — когда в хорошем настроении, — рассмеялся Коротков. — У тебя-то как всё прошло? Меркулов не сожрал? — Удивительно, но нет. Мы даже поговорили о жизни. — Наверняка он учил тебя, как нужно жить. — И не только он. — Что, ты тоже его учила? — Ну… что-то вроде. Он, оказывается, слышал то, что мы рассказывали про Икара. — Ого. И что, какую оценку он нам поставил? — Федь, хватит иронизировать. Станислав — тоже человек. — Да я в курсе, что не крокодил. Хотя… — Он считает себя виноватым в аварии. Хотя, кто бы на его месте не считал? Катя вырулила на Ленинградский проспект, прибавляя скорость и вдыхая через открытое окно прохладный воздух. Впервые за лето Москва грозилась разразиться беспощадным ливнем. Лучше ливня могло быть только его ожидание — когда небо постепенно заволакивало огромным покрывалом тяжёлых туч, а воздух медленно сгущался. В такие моменты казалось, что жизнь летит гораздо стремительнее. — Ну, я надеюсь, что ты пожалела его, пока он утирал слёзы стодолларовыми купюрами. — Слушай, я не думала, что ты такой сноб, но в обратную сторону. Тебя раздражает, что Станислав богатый? — Нет, — ответил Федя и вдруг растерялся. — Честно говоря, я и сам не знаю, что меня раздражает. Наверное, его выражение лица «вы все говно». — Можешь быть спокоен. Сегодня он чистосердечно признался, что ничего против нас не имеет. — Ещё бы он имел! Мы для Алисы уже как вторые папа и мама. — Так ты ревнуешь, что ли? — не сдержала смешка Катя. — Так вот в чём дело! Все слышали? Федя ревнует! — Ну, ты это, давай, не передёргивай тоже, — обиделся Коротков. — Я же не совсем придурок, чужую дочь к её собственному отцу ревновать. — Да я шучу, не обижайся. Просто тебе, судя по всему, нужно задуматься о собственных детях. Вы с Машей уже обсуждали это? — Да куда там! Скажешь тоже. Надо сначала вопрос с жильём решить. Мне выучиться. А потом уже — пелёнки-распашонки. — Рационально, — похвалила Пушкарёва. — Думаю, из вас получатся прекрасные родители. — Не прибедняйся, Катюх. Сама уже в глубоко детородном возрасте. Из тебя тоже будет прекрасная мать, лучше подумай о себе. Займись, наконец, поиском претендента на роль отца. — Ой, — Катя сморщилась, как от зубной боли, — Федя, хоть ты не начинай. — Нет, ну Женсовет тоже иногда бывает прав. Жизнь же не только из работы состоит… Может, не зря они постоянно про Михаила этого вспоминают? — Фёдор! От тебя я не ожидала такого предательства. — Ладно, молчу. Не думай, что я лезу. Просто хочется, чтобы у тебя всё было хорошо. — У меня и так всё около дела, — не в силах злиться ответила Пушкарёва и вдруг добавила то, что раньше бы не добавила: — Я не могу, Федь. Мои раны ещё не настолько затянулись. Чтобы начать что-то новое, мне нужно окончательно забыть Андрея. Понимаешь? Сбавив шутливый тон, Федя ответил: — Понимаю, Кать. У тебя всё получится. Это же ты, Катя Пушкарёва. Было в его голосе что-то такое, что Катя ему поверила. Действительно. Это же она — новая Катя. — Ладно, давай. Ещё наговоримся сегодня. Вводи пока Машу в курс дела. — Давай, ждём тебя. Отключившись и кинув телефон в бардачок, Катя сделала музыку громче и полностью сосредоточилась на дороге. Наконец, тучи брызнули ливнем. Сегодняшний вечер обещал быть классным.