Странницы трёх миров. Книга 9. Командировка.

Звезда Лейтена, Планета Гуриасс, Хилликийское королевство, имение графини Сеттской. 12 день Поры Первых рассветов 2180 г. Эры Великого Пророка. (14 марта 2347 г.) Татьяна проснулась в это утро рано, конечно же абсолютно не выспавшись. Чувствуя, как она, едва пробудившись, снова прирастает к необычайно мягкой (и короткой, не по ее росту) постели, девушка выругалась про себя витиеватым московским высоким слогом и, сжав волю в кулак, рывком вскочила на ноги. А вспомнив, сколько у нее сегодня дел, она, бедная, захныкала, будто у нее сегодня последнее утро перед казнью. - Господи, за что?! Прилечу домой, как все закончится, спать буду, как убитая! О, Святой Пророк! А на часах было одиннадцать по местному. То есть относительно местного солнца, примерно семь утра по земному, чуть больше... Увы, пенять можно было только на себя. Хороши были вчерашние ночные забавы с покорной, любвеобильной красоткой Селине, да вот сейчас совсем несладко, ой как несладко! А вот и она, Селине, «виновница» ее тоскливого, похмельного утра, рядом в кроватке сопит носиком. Нечего спать, подъем! - Не трогай меня! — захныкала, завыла «постельная девка», протестующе переворачиваясь на другой бок. — Изуверка! Что ты со мной сделала?! Все болит, ой, как больно! - Чего это у тебя все болит-то? — с немалой долей сарказма спросила у нее Жю Сет-младшая, натягивая свою спортивную майку и отбрасывая в сторону ношеное белье. — Перенапряглась что ли? - Да как же тебе не стыдно?! — От неподдельного гнева Селине разомкнула свои огромные колдовские слезящиеся глаза. — Ты не знаешь, почему и ГДЕ у меня болит?! Да, перенапряглась! Похотливая и жестокая моя госпожа меня истерзала почти до смерти, что хоть в окошко бросайся! - Да будет тебе! — цинично улыбнулась Таня, выполняя комплекс упражнений утренней зарядки. — Я что, тебя била? Оскорбляла? Унижала? Хотя тебе за воровство ложек еще не то тебе полагается! - Да лучше бы била! — с искренним страданием воскликнула Селине. — Ты меня в кого превратила? Я что тебе, публичная уличная девка, так со мной обращаться? Девкам хоть деньги платят?! Мне даже ходить больно! - А ты косячь больше! Еще больше болеть будет! — грубо и нагло, с утверждением своей силы сказала Татьяна. — Ты как сказала: «Я хочу Вашей быть! На все воля ваша!» Вот тебе моя воля, получи и распишись! - Тебя бы так! — мстительно огрызнулась чернокожая iklite. - Так, я вижу вчера не довоспитала тебя! Сейчас довоспитаю! — Таня угрожающе принялась рыться в своем рюкзаке в поисках орудия наказания. - Нет, нет, госпожа моя великая! Я все поняла! Простите девку глупую! — завизжала Селине, зарываясь в одеяло и пытаясь своей пятой точкой врасти в перину. - То-то же! — властно и грозно заявила Таня. — Слишком я тебя расслабила! Ну ничего, за эпохой либерализма наступает время революционного террора! Теперь все твои нарушения я буду записывать в особый файл и считать в конце восьмицы! И по итогам буду тебя наказывать! - За что же такая немилость! Смилуйся, богинюшка! Я так до замужества не доживу! — захныкала бедная рабыня. — Госпожа герцогиня Жю Зрате то же самое делала! А в конце восьмицы - плети! Знаете, как больно?! Ни разу я меньше десяти не получала! А один раз целых тридцать за раз! - Что ты, дорогая?! Какие плети?! — улыбнулась ей доброй улыбкой садистки сияющая Татьяна. — Мы же советские люди! И пальцем не трону! По крайней мере, снаружи не трону. Селине, поднявшаяся, было, с двух огромных пуховых подушек, поняв, что ей теперь предстоят очень непростые времена, изобразила ужас, потерю сознания и демонстративно рухнула с закрытыми глазами назад, на подушки. Примечательно, что измученная рабыня спала сразу на двух мягких пуховых подушках. Вторую она выклянчила у Тани же, вместе с одеялом. Таким образом, грубая, жестокая и властная госпожа Тьяне, угнетающая непосильным ночным трудом бедную девушку-негритяночку, спала рядом без подушки и одеяла вообще, в трусах и топике, по-походному положив под голову берет. И поэтому у властной госпожи Тьяне сейчас противно ныли мышцы шеи вместе с поясницей, только она об этом молчала, не ныла на весь свет. Это не считая все той же противной тянущей женской периодической боли, на которое Таня за два дня извела полпачки обезболивающего. Москвичка, взяв сигарету, открыла тяжелую плотную гардину со свисающей бахромой из сотен спиралек. И была поражена… Окружающий мир за окном был окутан лиловой пеленой, очень похожей на туман. Только это был не туман, а гарь от пожаров. Она стала еще гуще и еще опаснее, потихоньку превращаясь в ядовитый смог. В дымке просматривались световые шары фонарей, темные стволы деревьев и гигантских кустарников, огни «Хилликии» вдалеке. Видимость из окна ограничивалась дай бог, сотней метров. - Никогда здесь не видела такого тумана… - пробормотала Татьяна. Она, наконец, вложила в губы сигарету, с трудом открывая два простых деревянных шпингалета, со щелчком открыла высокое окно… и даже закашлялась от резкого запаха гари. И до этого в воздухе пахло дымом, но за сутки землянка как-то уже принюхалась, привыкла к этому запаху. Он даже напоминал ей уютный дымок туристического костра из детства. Да и домашние кондиционеры худо-бедно охлаждали воздух. Но сейчас дым на улице был просто невыносимо противен. Это означало одно, - огненный фронт пожаров приближался к имению Сетт все ближе и ближе. Несмотря на ранний час, в имении было уже достаточно людно. Таня увидела в окно, как мимо дома куда-то направляется почти военным строем ватага мужиков с топорами и пилами. У всех лица были замотаны платками и шарфами. Прошли женщины-крестьянки с косами и серпами, тоже в импровизированных повязках. Мимо них галопом, поднимая пыль, проскакали один за другим двое всадников. А за оградой имения на дороге вдоль леса тянулась вереница телег, загруженных женщинами, ребятишками и всяким домашним хламом. Кто-то пытался увести даже тяжелые механические часы, напомнившие Тани маленькую копию лондонского Биг-Бена. На горизонте, затерявшемся в лиловой дымке, мерцало огромным багровым ужасом восходящее светило. Засигналил датчик на потолке, предупреждая о задымлении. Таня вспомнила вчерашнее сообщение Терентьева. Она поспешно захлопнула окно, вынула сигарету и философски молвила, глядя на часы: - Все плохо… Все очень-очень плохо… Я идиотка, это факт! Ночью надо было лететь за оборудованием, а не херней всякой заниматься! Блядь, сука, командир экспедиции из меня, как из песка горючее! Селинка, подъем, нахуй, боевая тревога! Быстро! - Госпожа, позвольте мне остаться дома! – заканючила Селине. – Богиней клянусь, все болит, как после пытки! - Валяйся, хер с тобой! – зло махнула рукой Таня. – Хоть нытья твоего не слышать! Окно категорически не открывать! Таня, взяв необходимые банно-гигиенические принадлежности, с низкого старта рванула в ближайшую уборную. Там, кстати, и покурила… После в темпе натянула свою пилотскую форму, и буквально на бегу, из коридора дворянского особняка, отринув все свои страхи перед высокими чинами, принялась звонить на флагманский корабль федеральной флотилии, советский тяжелый космонесущий крейсер «Адмирал Ушаков», находящийся в нескольких десятках тысяч миль от Гуриасси. Номером ее снабдила тетушка Стелла. Это, конечно, было грубейшим нарушением субординации, но, когда Таня боялась за других людей, тем более, тех, кто верил в нее и просил о помощи, отважнее ее не было на всем белом свете. Смелость города берет! Через пятнадцать минут разговора аж с самим командующим флотилии, контр-адмиралом Ермоловым, ей пообещали предоставить во временное пользование пожарное оборудование и пустые танки* для огнегасительной жидкости. Грозный, гневливый флотоводец, не терпящий даже малейшего намека на нарушение священной служебной иерархии, на удивление по-доброму, буквально по-отечески отнесся к просьбе Татьяны Жю Сет, которую он и слышал-то первый раз в жизни. Видимо, было в голосе баронессы земного происхождения что-то такое, что заставило Николая Михайловича Ермолова не отправить куда подальше с огнем из главного калибра молодую нахалку с Болхиа, а вполне себе с пониманием отнестись к просьбе молодой энтузиастки: - А что? Если получится, славно будет! Давай, Жю Сет, жми! Оборудование вергуть без царапинки! - Есть, вернуть без царапинки! Спасибо огромное, товарищ контр-адмирал флота! – От радости, от рухнувшего с души камня Таня рассмеялась, расплакалась и даже на одной ножке запрыгала. Для нее, позавчерашней курсантки, молодого капитана маленького кораблика, лично обратиться через многие головы к целому контр-адмиралу, было уже богатырским подвигом. В другой ситуации она бы в ужас пришла от одной мысли поступить подобным образом, - за себя она постеснялась бы обратиться с просьбой даже к Гаеву. Но сейчас она жутко боялась за Сеттское имение, за своих родственников и членов экипажа, за местных аборигенов, которые считали ее святой заступницей, и это придавало ей моральных сил. И если бы у нее был номер самого Господа Бога, она бы и ему позвонила напрямую! После чего бегом вернулась в комнатку, где на нее с опаской смотрела несчастная Селине. И…почему-то присутствовала Илзе, кухарка и неформальная хозяйка этого дома. Илзе с довольным лицом покачивала на вытянутой руке увесистое деревянное пресс-папье, будто прикидывала его вес, и как-то ехидно, нехорошо и прямой наводкой смотрела на Селине. Не то усовестить ее хотела, не то в голову ей загандболить. Сама Селине превратилась в молчаливый белый холмик с глазами под белым пуховым одеялом (в такую-то жару!) и очень походила сейчас на снайпера времен Второй Мировой войны, затаившегося в снегу, в маскхалате. А на постели лежало женское обмундирование местного производства, – пара чулок, белая блуза из очень мягкого материала, напоминающего хлопок, темно-зеленое платье с очень широкой и очень длинной юбкой, две нижние шелковые юбки из шелка, поясочек с камушком, темно-зеленый с малахитовым отливом платок... Таня даже побоялась представить, для кого ЭТО. - Доброе утро, Илзе! Я очень быстро собираюсь и улетаю… А это что вообще? - Мое почтение, госпожа-матушка! – не менее едко, хоть и с почтительным поклоном, ответила кухарка, по росту чуть выше Селине. - Госпожа Силве строжайше приказала, чтобы вы изволили одеться по местному обычаю. Дворня волнуется из-за огня… Поговаривают… (Тут Илзе подошла к Тане вплотную и сказала ей почти на ухо). – Поговаривают, что ропщут селяне на вас! Что, как только прилетели вы, пожаров больше стало, что огонь в графство пошел, потому что… вы Бога и Пророка не чтите! А вчера вы, уж простите, барыня, так гулко со своей iklite ночью тешились, что Бога прогневали! Вам бы потише, госпожа Тьяне... А так народ ропщет. Грех против Бога совершили… Госпожа графиня, простите, злая, как сто демонов! - А что… Так слышно было? – удивленно спросила Таня. - Еще как! – «порадовала» ее Илзе. – Стены-то в доме у нас СЛЫШНЫЕ. А Ее Светлость, графиня Силве с семейством как раз над вами жить изволят. Еще госпожа княгиня Стелла, Ее Сиятельство, от этого неудобство испытывала. Все грозилась стены обшить какими-то досками особыми, через которые звук не проходит. Да так у нее руки и не дошли… Тетушка ваша тоже ведьмовала, дай ей Бог здоровья! Да только госпожа «Черная Ведьма» на самом верхнем этаже жила, в своих чертогах, и то по ночам, простите, слышно бывало… А вы, госпожа Тьяне, посчитайте, в самом центре дома. - Ой-ё… - закрыла побагровевшая Таня лицо от стыда. — Мне хана! - Я все понимаю, дело житейское, - хитро улыбнулась Илзе, возвращая на полку пресс-папье. – Тетушка ваша, дай ей Бог здоровья, еще больше озорница была. И я у нее любимицей ходила… Да только она днем баловалась, когда народу в доме много, когда шум да гам… А ночью тут слышимость дай бог! - Понятно! – Таня сейчас думала, с каким лицом она вообще выйдет на люди. – Хотя… В конце концов, это естественное отправление человеческого организма. Все взрослые люди, так что поймут. - Не велите сечь, Ваша Светлость, - поклонилась Илзе с гаденькой ухмылочкой. – Да только естественное, - это, когда мужчина и женщина. А «шелковых» полюбовниц ваша сестричка ой как не любит! Так что мой вам нижайший совет – не перечьте госпоже графине, да не дразните дворню своим мужским костюмом! Тут ее дом, ее устав. - Вообще-то, и мой тоже! – огрызнулась Таня. – Ладно, как ЭТО носить-то? Я же ЭТО три или четыре раза в жизни надевала… - Да чего же тут хитрого, платье-то надеть? – удивилась Илзе. – Ваша холопка пусть вас оденет, это ее святая обязанность, госпожу-то наряжать! Хозяйку одевать – не ложки воровать! - Ну, хватит уже! – цыкнула рассерженная Таня. – Она уже за это получила! И еще получит, если что! Да, Селине? - Да, убейте меня, запорите меня до смерти, на столбе повесьте! – пропищала возмущенная Селине из-под одеяла. – До сих пор болит все! - Это хорошо! – Илзе восприняла эту новость с таким довольным выражением лица, будто ей в наследство миллиард оставили. – С холопкой строгость нужна первее всего! Чего разлеглась, бездельница?! (Это уже адресовалось скрывшейся в складках одеяла Селине) Может, тебя госпожа-барыня должна одевать-обувать?! Может, ты у нас госпожа теперь?! Эх, добра твоя хозяйка, святая барышня, да не по тебе! Тебе бы госпожу такую, как графиня Стелла, «Черная Ведьма» была! Вот бы ты сейчас бегала бы по дому, как в жопу укушенная, да за счастье присесть знала бы! - Подождите вы, товарищ Илзе! Скажите, а что, народ уезжает из имения? Я целую вереницу возов видела? - Да… - понизив голос, потускнев, ответила Илзе. – Крестьянский люд возроптал… Слухи разные идет, что имение сгорит, а дальше и все деревни, пока до Сета не дойдет. Разное говорят… Барыня-матушка, ты же святая! Помоги нам! Ну хоть тетушке своей позвони на звезду свою! Она-то знает, что делать! - Вот я сейчас над этим как раз работаю, товарищ Илзе! – твердо, сжав кулак, сказала Таня. – По крайней мере, просто так сидеть и смотреть, как люди мучаются, я не буду, можете быть уверены! - А-а-а! Ничего не поняла, но помогай тебе Пророк! Только платье одень, матушка! - Ага, только чип подключу! – пробурчала недовольная Татьяна, с отвращением глядя на одежду местных женщин, когда Илзе вышла. – Я, командир экспедиции, капитан советского корабля, должна как какая-то дворянка одеваться? Чулки с поясом надену, остальное – фиг! Кстати, Лина, ерш твою четырнадцать! Ты все равно дома остаешься, баклуши бить! Верно Илзе говорит, - делами займешься! Чулки мои и майку постираешь! И в комнате чтобы порядок идеальный был! Поняла? - Да что я тебе, рабыня что ли?! – возмутилась бывшая рабыня, забыв, что перед ней вообще-то стоит посланница иных миров, которой она вчера молилась. Таня, покачав головой, демонстративно потянулась к своей сумке и со щелчком поставила на стол цилиндрический маленький тюбик с интимной смазкой. Селине сразу все поняла: - Да уберусь я, уберусь, все сделаю! Как прикажешь, хозяюшка! - Смотри у меня! И не дай бог… - Простите, матушка Тьяне! – Не дав Тане сказал, что не даст бог, в комнату вскочила, поднимая ветер юбками, ушедшая, было, Илзе. – Ее Светлость графиня Силве вас ищут! Злые, простите, как собаки! Все, убежала я! Илзе, посмотрев из-за двери, не таится ли там ее погибель, выскочила в коридор и, шурша юбками по полу, устремилась куда-то в неизвестность. Тут с барского ложа, уже без шуток, вскочила и Селине, - принялась одеваться в свое платье и передник, чтобы уже в одетом виде начать имитацию бурной домашней деятельности. Но в этот момент дверь комнаты распахнулась, и в помещение без стука злобной фурией ворвалась сама Хозяйка Дома Жю Сет, старшая кузина Тани, графиня Силве Стелла-Унна Моане Аухусте Ирдо Мария Альварес Дю Эхне Супр Зеде Деспорале Унн Сюрамине Жю Хьяне-Машура-Жю Сет. Или просто Силве… Глаза длинноволосой смуглой двадцатишестилетней копии Стеллы Жю Сет метали молнии почти в буквальном смысле слова. Силве, стройная южная черноглаза молодая женщина в строгом, застегнутом до горлышка, темно-синем платье, с гарнитурой, утонувшей в черных волосах-водопадах, должна была одним взглядом заставить врагов своих трепетать и падать ниц. Ее рука сжимала грозное оружие – плеть с деревянной резной рукоятью, с солнечным камнем.* По крайней мере, Селине, мгновенно натянувшая платье прямо на голое тело, склонилась в реверансе под гамма-излучением ненависти графини Жю Сет чуть ли не до пола. Зато Таня, сидя на стуле в своей видавшей виды пилотской форме и в шлепанцах на босу ногу, выразила почтение и покорность разъяренной молодой графине короткой очень кратко: - Ебать мой купол! Нихуя ты секси, Силвия! - Я, кажется, один раз уже просила, не коверкать мое святое имя! – прошипела дочь Стеллы, сжимая плеть обеими руками. – Меня нарекли в честь святой великомученицы Силве, а кто такая Схил-ия, я не знаю и знать не хочу! И я требую от тебя, мерзкая ты чернокровная безбожница, уважать мои правила и благочестие этого дома! И фильтровать свой мерзкий базар! Последняя фраза была произнесена на русском, с очень сильным акцентом. Силве успела пожить и на Болхиа, и в Советском Союзе, и русский язык изучила довольно неплохо (хотя произношение у нее было хуже, чем у ее матушки в первые годы службы на «Заре-21». Но что такое «фильтровать базар», она знала. - Силь-Ве, если ты орешь, ты себе больше и страшнее кажешься?! – наплевательским тоном спросила Таня, откинувшись на спинку стула. – Я тебе не крепостная, я на основном магистральном валу вертела твою истерику! Говори по-людски, чего хотела-то? Испуганная Селине, которая боялась молодую графиню Силве как огня, не хотела быть свидетелем апокалиптической битвы двух йокодзун*. Поэтому она схватила свои пожитки, белье, чулки, лифчик и, держа все в руках, поспешила исчезнуть, чтобы во время этой эпической схватки рвущееся на части пространство и останавливающееся время не превратили ее в соляной столп. - С вашего позволения, госпожи Жю Сет, я вас оставлю! - Извини, конечно, что оскорбила тебя при твоей рабыне, - высокомерно, ни разу не извиняясь, судя по тону, сказала Силве, когда Селине испарилась. – Но ты этого заслуживаешь! Я требую уважать мой дом и всех проживающих в нем, и я не давала тебе права превращать его в «Цветочный Луг»*! Мы не обязаны слушать все, что у вас здесь происходило! Пять лет этот дом наслаждался чистотой и покоем, пока сюда не прилетела ты! - А, на секундочку, ничего, что это и мой дом тоже? – спокойным голосом, как врач-психиатр на обходе, ответила Таня. – Так твоя матушка сказала, то есть моя тетя! - В таком случае уважай свой дом! – гневно потребовала Силве, подходя почти вплотную к Тане. – Матушка говорила, что я должна терпеть тебя, - пускай! Но я не обязана терпеть здесь твое бесстыдство! И я, не колеблясь, укажу тебе на дверь, если что-нибудь подобное повторится! - Да я сама себе укажу на дверь, когда мы груз заберем! – в тон ей ответила Таня, подавшись вперед, навстречу нервным пассам Силве. – Очень много радости жить под одной крышей с истеричной ханжой!- Я не ханжа! Я мать семейства! – с гордостью и выражением святого долга на лице заявила Силве. – И я требую воздержаться от ваших шелковых, языческих забав в стенах этого дома! У меня И-Ките спрашивает, почему там тети стонут?! Всю ночь! А АкСандро* глупо улыбается и пристает ко мне с непристойными предложениями! Ты погружаешь дом благочестивой семьи в пучину разврата! - Ладно, о-кей, перегнули палку! – покаянно вскинула ладони вверх Таня. – Признаюсь! Тоже мне, дворянский особняк, с такой акустикой! Сыну скажи, что тети нормы ГТО сдавали! С мужем сама справишься? Если что, к нам с Селине присылай! - Да как ты смеешь, мерзавка?! – Силве разозлилась до такой степени, что, казалось, ее кожа приобрела бордовый оттенок, а на висках вздулись вены. – Чернь! Послал богу бесстыжую родственницу-«чернокровку»! Встать! Встать, когда с тобой графиня разговаривает, простолюдинка! А не то я… - Слышь, ты, жопа голубых кровей! – Таня угрожающе разминая пальцы, приняла вертикальное положение, став таким образом почти на две головы выше разгневанной молодой аристократки. – Я же и всечь могу! Я сейчас знаешь куда тебе эту плетку всуну, если истерить не прекратишь? Знаешь, куда?! У меня и лубрикант есть! Сказала хилликийским языком, поняла, виновата, где надо, исправлюсь! А верещать на меня не надо! Чревато, знаешь ли! Во мне что-то гены предков-революционеров гудеть начинают, и русских, и китайских, аж до самого Мао Цзедуна! - А я знаю! – обиженным голосом ответила Силве, от греха подальше отступая от высокой родственницы-землянки на пару шагов. – Я … специально так говорю, чтобы в тебе проснулась дворянская гордость! Чтобы ты вспомнила, что ты – вообще-то тоже… жопа голубых кровей! - Я простая москвичка, рабоче-крестьянская! И горжусь этим! – с неподдельной гордостью заявила высокая белобрысая Татьяна. – Это матушке Моане и тетушке Стелле было угодно наградить меня этим званием! Я их об этом не просила! - Тогда почитай настоящую аристократку, мерзость! – завизжала Силве, затопав ножками. – И вообще, я старше тебя и по титулу, и по возрасту! А про моего мужа даже не думай! Таня, зная свою истеричную знатную родственницу, погасила конфликт очень просто, - протянула Силве пачку сигарет. И та, гневно глядя на «простолюдинку», взяла из пачки сигарету, как будто так и надо. Таня поставила рядом пепельницу, прикурила и себе, и Силве. Та затянулась, закашлялась с непривычки… - «Ява»? - Обижаешь! «Летные», высший сорт! – похвасталась Таня, приглашая остывающую аристократку присесть. - Спасибо… - опустила глаза Силве. Она присел на стул, как и подобает благородной даме, держа спинку прямо, пригладив юбку своего платья, чинно поджав под стул ножки, аккуратно держа сигарету двумя пальчиками. Рядом с ней развалилась по-мужски Таня, положив локоть на стол, расставив ноги, будто хоккеист на скамейке запасных. Ну вот опять, ну что за вульгарная у тебя поза?! — снова вспыхнула Силве. - Ну какая ты баронесса? Ну почему ты такая дикая? Или ты меня злишь специально?! - Ты чего психованная такая? – пропустила мимо ушей Таня ее упреки. – Я же сказала, по поводу шума уяснила! Только из-за этого? - Не только… Все не так… Все катится в бездну! – махнула рукой грустная Силве. – Я не знаю, чего ждать от будущего… Дойдут ли до нас пожары? Сгорят ли поля? Разоримся ли мы вообще? Такое чувство, что грядет конец света! Слуги дерзят на каждом шагу, крестьяне злятся, что власть ничего не делает… А что я могу сделать? Мы с Сашей ссоримся… Дети не спят из-за этого дыма, особенно маленькая Кали… К тому же помощи с Земли нет, и не предвидится… Тут не то, что нервной будешь… Все чаще и чаще мне кажется, что матушка была права… Не нужно было менять свою жизнь так резко… - Ты жалеешь о том, что сошлась с Машурой? – удивилась Таня. - Нет… Скажи честно! – вдруг вскинулась Силве. – Честно, Таня! Ты когда-нибудь заглядывалась на Машуру…как на мужчину? - Ты совсем что ли ёбнутая?! – возмутилась Таня. – Ты, нет-нет, да и придумаешь что-нибудь! У тебя других забот нет? Нет, конечно, дура! - Я просто вспоминаю, как ты его дразнила… - нелепо пролепетала Силве, опуская глаза. – Я тебя тогда просто ненавидела! - Я тебя дразнила! Давай еще что-нибудь вспомним! – ответила очень недовольная Таня. – Так, иди уже… Мне лететь надо! - Везет тебе… - вдруг сказала Силве, убирая плеть с глаз подальше. – Ты такая счастливая… - Чего? – вытаращила глаза Таня. – Я что?!.. Счастливая? - Конечно, - на полном серьезе подтвердила грустная Силве. – Ты всегда была сильной. Ты всегда сама решала, как тебе жить… Тебе были открыты все дороги: хочешь, учись, хочешь работай, хочешь лети к звездам! Хочешь, учись управлять любой техникой, хоть планетой! Женщина за штурвалом звездного корабля! Я в детстве даже об этом мечтать не смела. Максимум, - стать феей или волшебницей, как в сказке. Или о добром и заботливом муже, который будет тебя любить… Это, когда уже стала постарше… Потому что корабли водят только мужчины… Так Бог повелел… - Ты серьезно? - Да, абсолютно… Таня, ты можешь выслушать меня? – жутко засмущалась Силве. – Только не смейся пожалуйста… Ошарашенная Таня даже присела на место, задумавшись… Молодая капитан, хлебнувшая горя с властной матерью и с вечными скандалами в семье, обретшая и потерявшая истинную любящую матушку, прошедшая «горячую точку», которая изуродовала свою душу, даже и представить себе не могла, что ей можно завидовать. Силве права… С самых малых лет общество и государство открывало перед Таней самые широкие возможности для развития и обучения в ЛЮБОЙ отрасли. А где-то, в каких-то двадцати световых годах от Земли, в это же самое время существовал другой мир, где женщина даже из самого высокого социального слоя, была ОБЪЕКТОМ, не имевшим возможности определять свою собственную жизнь. Что уж говорить о женщинах из низов, вроде Селине?! Таня впервые за долгое время явственно поняла и представила, что то, что для Тани было само собой разумеющимся, для Силве, практически ее ровесницы, было за гранью самой смелой мечты. - Понимаешь… - Силве от смущения терзала белые кружевные ангажанты* пальцами. – Я знаю, что ты пережила много горя… Ты потеряла мать, матушку Моане… Я тоже потеряла своих настоящих родителей, еще в детстве… Но после этого ты могла встать и пойти, куда хочешь. Или сесть за рычаги своего корабля и улететь, хоть на другой конец Вселенной! А я оказалась в стеклянной банке! В полном одиночестве! Мне те страшные дни вообще казалось, что я схожу с ума! Мой дядя призирал меня, его жена люто ненавидела меня! Единственное, с кем я говорила, это были фантомы от наркотических таблеток, мама и папа во сне, и матушка Моане, которая была мне даже не родной тетушкой! Она была моим единственным другом, а церковь стала моей единственной отдушиной. Я много раз думала о том, чтобы принять монашеский постриг… Вот была моя мечта! Даже о том, чтобы выйти замуж, я не мечтала! Кто же возьмет в жены сумасшедшую, да еще и хромую! Я тогда хромала на одну ногу. - Ни хуя себе! – Таня была удивлена и, честно говоря, ей даже стало стыдно перед Силве. – Да, тетя Стелла говорила что-то такое, но я таких деталей про тебя не знала… Пиздец, конечно! А тетя Стелла… Нет, я в курсе, что ты приемная, не родная дочь, но я всю жизнь считала, что ты дальняя родственница, оставшаяся без родителей. Просто вы так похожи с ней, как реально родные… - Технически это почти правда, - ответила Силве. – Мы с матушкой по крови очень дальние родственницы… Но истинная ирония судьбы в том, что мы представительницы двух враждебных родов. Мой дальний предок, Хоколеско был королевским инквизитором, отправившим на костер знаменитую средневековую «Черную Ведьму» Унну Жю Сет! То есть я была потомком заклятого врага ее прапрапра…, в общем, бабки. - А учитывая, что тетя Стелла долгое время на полном серьезе считала себя и старую ведьму одним целым… - Таня ах за голову схватилась. – Ой-ё! - Оно самое… - грустно улыбнулась Силве, поправляя заколку на своих волнах-волосах. – Я, матушка, тетушка Моане… Все наши самые близкие любящие люди, - ведь они, по сути, нам даже не кровные родственники! Мы обе знаем, что такое потери. С каждым уходящим от нас умирает частичка нас. На их место приходят другие люди и заполняют эту пустоту. Но это уже другая частичка, не тебя, а кого-то другого… И когда уходят все твои близкие, а вокруг появляются чужие, то есть когда-то чужие люди, которые стали твоими близкими. Это прекрасно… Но вдруг в один прекрасный день ты обнаруживаешь что ты, - это вроде как уже и не ты. И та, старая «ты» будто бы на миг, в последний раз прорывается в свою… но уже не свою оболочку, видит другую «себя», окруженного не близкими ей, но близкими НОВОЙ ЕЙ людьми. И понимает, что та, другая, - это теперь «она» и есть. Она, но уже не она… Ты поняла меня? Я сама себя, наверное, не поняла… Это ненормально! Это уже обыденно для нас, но это ненормально! А может «Мы» - это уже и не «Мы» вовсе? - Зря ты так думаешь! – вдруг поддержала Силве Татьяна. – Очень хорошо понимаю! Когда я летала на ВДНХ к своим бывшим одноклассникам, я была там чужой, - вроде бы я, и не я! И твоя мама, тетя Стелла объяснила, что мы изменяемся каждые двенадцать лет! Это двенадцатилетние циклы, в течение которых мы эволюционируем до неузнаваемости! Это отражено даже в некоторых земных учениях. В китайском гороскопе знаки, например, повторяются через каждые двенадцать лет… У тенгрианцев-кочевников Центральной Азии был двенадцатилетний календарь, делящийся на пять отрезков. Период обращения Юпитера вокруг Солнца – тоже двенадцать лет! Ты не теряешь себя, Силве! Ты эволюционируешь! Ты перерождаешься сама в себе, понимаешь? Женские двенадцатилетние периоды! У тебя кризис перехода! А так, как знать, может истинное родство - и не кровное вовсе? А именно духовное, психологическое? Иной раз сосед, друг, да даже враг нам ближе и понятнее родственника по крови. - Да у меня вся жизнь, это кризис! – насупилась Силве. – В твоих словах я узнаю влияние моей матушки. Но дело в том, что я не принимаю ее языческое ведьминское учение. И ее картину мира тоже… И никогда не принимала. Мы с ней всегда были в оппозиции друг к другу, просто мирились, принимали друг друга… до поры, до времени… А встретились мы в первый раз вообще врагами! Меня мой дядя отдал по договору заложницей в дом «Черной Ведьмы», как гарант заключения мира. Я, благочестивая наивная сломленная девушка, у которого не было за душой ничего, кроме моего целомудрия и веры, и она — могущественная владичица Тьмы! Тогда еще Черная Ведьма… И она... хотела сломить меня, покорить своим богам… Я до сих пор помню то чувство беспомощности и уязвимости в ее руках… Я уже покончила с собой, она меня вытащила… И она, моя мучительница, мой палач, стала самым близким мне человеком, потому что я больше никому была не нужна, кроме тети Моане… Знаешь, что такое одиночество? Это когда палач, который терзал тебя, становится твоим самым близким человеком. Ты можешь уйти, но куда? Ты не уходишь, потому что она плачет по тебе! Она единственная, кто плачет по тебе! Палач! Мучительница! Ты понимаешь, что это ловушка, но … она единственная, кто плачет по тебе… И постепенно ты узнаешь, что этот палач и поработитель, так же одинок, как и ты. И именно она становится твоей родственной душой. В основе священных уз матери и дочери узы палача и жертвы! И еще неизвестно, какие узы крепче… Мать может разлюбить и отказаться от дочери… Палач, как оказалось, никогда не бросит и не оставит свою жертву! Оказалось, что жертва способна влюбиться в палача, а палач всем сердцем прорастет в жертву. И жертва назовет своего самого любимого палача матушкой, а палач наречет жертву дочерью. И так бывает, Тьяне… Прошло почти десять лет… Палач и жертва любят друг друга, как истинные мать и дочь, но прошлое… иногда… в кошмарных снах возвращается… Тьяне, милая моя! Пойми, когда я стала хозяйкой дома, я уничтожила все, что напоминало о тех проклятых временах! Все напоминания, что матушка когда-то была Черной Ведьмой… О ее проклятых ведьминских привычках, о трижды проклятой «шелковой любви»… Я сделала этот дом свободной от «Черной Ведьмы»! И вчера, когда я слышала, как вы с Селине стонете… мне показалось, что «Черная Ведьма» вернулась! В другом облике, в другом качестве… Я вновь испытала тот страшный липкий страх, то чувство отвращения, как тогда,… что она потребует явиться на ночь в покои… А для меня лучше смерть! Таня, не отрываясь, слушала страшное откровение Силве, и ее любимая тетушка открывалась для нее в новом, страшном свете. Кто его знает, что здесь творилось в старые времена? Хотя, припоминая свои зеленые, курсантские месяцы службы у Жю Сет, Таня еще тогда отмечала барские и откровенно хищнические привычки Стеллы. Она воспитывала, учила Таню,… но она и ВЛАДЕЛА ей. И владела так, что Таня через некоторое время была счастлива сама, по своей воле, перешагнуть последнюю черту и стать откровенной собственностью Черной Госпожи. Другой вопрос, что Таня – не Силве, и Стелла с самого начала установила между ними барьер… хотя и с очень большой неохотой, став ее родственницей, покровительницей, а не повелительницей, сохранив Тане свободу. А был ли выбор у Силве? И не имело ли для нее первое знакомство со Стеллой Жю Сет более страшные последствия? А что касается связи одинокого палача и одинокой жертвы – это выглядело для Тани еще более противоестественным и мерзким, чем любовь двух женщин. Хотя… Что-то похожее она заметила у Анты. Как ужасно и как трогательно она хотела связаться в загробном мире со своими жертвами, в первую очередь с Ясой. Чисто матушка, переживающая за дочь, которая переселилась на новое место жительство…. Прости, Господи! Таню аж передернуло от такого черного цинизма. Хотя, Анта ничего такого в этом не видит. А Селине ничего плохого не видит в сексуальном рабстве у хозяйки Тани… А сама Таня в свое время чуть не подписала свою свободу великой княгине Жю Карри… Сколько же еще изуродованных женских душ в человеческих мирах?! Сколь ужасны черные моменты их жизни, когда с ними творили ЧТО-ТО НАСТОЛЬКО УЖАСНОЕ, что они будут видеть в кошмарных снах до гробовой доски, что они, возможно, не решатся рассказать даже самому опытному психологу-технику, даже родной матери, даже дочерям и внукам. Для них ЭТО, случившееся с ними, – зона отчуждения, выжженая земля, которую они обречены носить в сантиметрах от сердца до Страшного Суда. И Таня поняла, что она еще ох какая счастливица, ей в жизни еще ох как повезло! Куда больше, чем Силве, чем Селине, чем той же Моане... И уж ей-то канючить и жаловаться на судьбу стыдно! Но как быть в минуты слабости? Кому нести печаль свою? Тете Стелле? Селине? Рейчел? Терентьеву? Людям, перед которыми она обязана быть сильной и решать их вопросы? Иначе какая же она капитан? - Силве… - осторожно спросила Таня, готовая к тому, что ее мир сейчас рухнет окончательно. — Скажи пожалуйста… Тетя Стелла… принуждала тебя к чему-то «такому»? Ну… ты поняла… Я никому не скажу… - Что ты?! — вспыхнула Силве, и от возмущения, и от стыда. — Нет! Наоборот, она всячески оберегала мою нравственность! Я для нее была островком нравственности в море тьмы. Но … знаешь, как это страшно, - быть беспомощной, бессловесной, ожидать, что нечто подобное СЛУЧИТСЯ! Слава Богу, у моей будущей матушки была совесть... Но, если бы все случилось по-другому — я бы просто не жила! Я на второй день хотела выброситься из окна от ощущения своей несвободы… и это несмотря на то, что будущая матушка отнеслась ко мне довольно ласково. Но… Ты не представляешь себе, как страшно для девушки — чувствовать себя несвободной, подвластной чьей-то воле.* Огромный камень свалился с души Тани… Самого страшного она не услышала. Но и того, что было, хватило… Силве, по всей видимости, до сих пор носила в сердце глубокую травму, в чем она тут же призналась: - Я тебе скажу по секрету… Несмотря на всю мою любовь к матушке, несмотря на признание ее заслуг, на признание, что без нее я бы просто не существовала, - но этих страшных мгновений я ей до конца так и не простила… Только не говори ей, пожалуйста! Она великая женщина! И она совершила настоящий нравственный подвиг, удочерив меня… Ты здесь ни при чем, Тьяне… Но с тобой этот страх вернулся! Ты — будто бы та, другая «Черная Ведьма», в молодом обличье, но несущая тот же страх! У Татьяны, конечно, было свое мнение по поводу Силве, - все-таки она помнила и скандальный, болезненный разрыв Стеллы и Силве, в который поневоле оказалась втянута. Помнила она и откровенную вражды Силве в свой адрес, и насчет «островка нравственности» была готова еще поспорить. Но она представляла, что чувствовала Силве в когтях Черной Ведьмы. Что-то подобное испытала и она, Таня, когда Ведьма Стелла испытывала ее. Вот только Таня – не Силве, и то, что для Силве с ее гипертрофированной нравственностью было бы концом света, для раскованной полиаморной Тани было всего лишь любопытным любовным экспериментом. Стелла сама опешила от степени «продвинутости» своей «жертвы», которая внезапно сама стала охотником. - И … это твой самый сильный страх? – усмехнулась Таня. – Но ведь уже ничего нет! Все прошло! - А вдруг это вернется? В том или ином виде? Вдруг «Черная Ведьма» вернется? А вдруг ЭТОТ липкий страх прикоснется к моим детям? К Кали, когда она вырастет? Она будет так же беззащитна перед ним,… как и я… Это еще страшнее… Тьяне, я не могу ничего сделать с этим страхом! Это что-то иррациональное, дьявольское… Мне уже двадцать шесть, а я в кошмарах до сих пор чувствую себя пятнадцатилетней девочкой, по которой ползет что-то темное, липкое, мерзкое, как змея! А мои руки скованы и я не могу сопротивляться… - Я не знаю, что тебе сказать… - развела руками Таня, не понимая и. одновременно, понимая, что хочет сказать Силве. — Я очень хочу тебя поддержать…, но не нахожу слов. - Это естественно… - тихо ответила Силве. — С тобой бы такого не случилось… Хотя, ты знаешь… Наверное ни в одном мире ни одна женщина не застрахована ни от чего такого… Хотя то, что случилось со мной — это лишь малая часть того, что другие женщины терпят годами и даже десятилетиями. Многие женщины пережила в жизни гораздо более страшный ужас… Кулийки, хилликийки, болхианки… Домохозяйка, гимназистка, дворянка, пилотесса, даже княгиня, - каждая может носить в душе воспоминания куда более страшные, чем я. Каждая может в одну минуту стать жертвой такого же ужаса… Мне бы Пророка благодарить, что моя самая страшная мучительница стала моей самой доброй матушкой, раскаялась, даже готова была отдать жизнь за меня. Я уверена, что Бог ее простил. Вот только мне до сих пор иногда бывает страшно… - А плчему бы тебе не поговорить с ней и не рассказать обо всем? — спросила Таня. - Что ты?! — испугалась Силве. — Этим я смертельно обидела бы ее! Мы сравнительно недавно окончательно помирились, и я боюсь, что третья масштабная ссора между нами будет последней. Да и… я же люблю свою матушку, хоть иногда и обижаюсь на нее. Она ведь и спасла меня от вещей более страшных и ужасных… Благодаря ей я живу! И я не посмею больше оскорбить ее глупыми воспоминаниями. Я сама справлюсь… - А с мужем поговорить? - Кто же мужу о таких вещах говорит? — горько усмехнулась Силве. — Он меня разлюбит… Или, что, скорее всего, поссорится с матушкой, даже возненавидит ее… - Ну, матушка, блядь, наломала дров! — Таня впервые в жизни выругалась, когда речь зашла об обожаемой тетушке Стелле. - Прошу тебя, только не говори ей! — взмолилась молодая графиня. — Очень тебя прошу! Она не виновата! Она несчастная женщина, и она себе сама этого простить не может… Это я знаю на все восемьдесят!* Мы просто пешки в руках судьбы… Просто две несчастные женщины… на тот момент… У Тани подступил комок к горлу. Она хотела сказать Силве что-то жизнеутверждающее, духоподъемное, воодушевляющее, но тут же сама понимала фальшивость и ненужность таких слов. «Сытый голодного не разумеет» - сказала Селине. Правильно сказала… Никогда она до конца не поймет Силве с ее кошмарами и ночными тревогами. И впервые Таня поняла, что эта чрезмерная нравственность Силве, иногда переходящая в ханжество, - это защитный экзоскелет, к которому крепится ее сильно надорванная душа. В другом виде молодая графиня Жю Сет просто не смогла бы существовать. Единственное, что могла сейчас сделать Таня толкового, - это обнять свою бывшую ненавистницу, очень-очень нежно пощекотать носом ее щеку, как принято в Божьем Мире и прошептать ей на ухо: - Прости меня… Я больше постараюсь тебя не обижать… Я не знала. Что тебе так больно… Я не хочу, чтобы тебе было больно… Силве вздрогнула… Она в недоумении посмотрела на Таню, не веря, что эта грубая куалийка-простолюдинка способна на нежные чувства. Посмотрела ей в глаза, будто бы боясь увидеть в них что-то страшное, ведьминское… Потом обмякла, расслабилась, … слабо улыбнулась… и медленно, осторожно опустила голову на плечо Тани, вздрагивая от слез. Но то были слезы не горя, - счастья… - Никому тебя не позволю обижать! — шептала Татьяна маленькой молодой женщине, жарко целуя ее в макушку. Целуя хоть и со страстью, но без похоти, - абсолютно по-матерински или по-сестрински, хоть и была моложе ее на пару лет. В этот момент она почувствовала какой-то взрыв в душе… Будто атомный заряд взорвали. В сердце стало горячо, а от него во все стороны по душе, по сознанию расходилась жаркая ударная волна… счастья, - но не испепеляющая, не разрушающая, а согревающая. Будто живой, ласковый огонь пробежал по всему ее телу, подарив на миг ощущение абсолютного счастья, от того, что она обнимает и целует эту строгую, печальную, немного истеричную маленькую женщину, плачущую в ее руках. Ударная волна докатилась до глаз и до переносицы Тани… В глазах стало горячо и мокро. - Какая же я была дура! — простонала сквозь слезы Силве. — Спасибо тебе! Как я могла гнать и ненавидеть тебя! Ты, может, и неотесанная простолюдинка, но ты сейчас сделала для меня настолько много, что даже не представляешь! - Еще раз неотесанной меня назовешь, в «душу» дам! Потому что дура! — Таня с глупым, счастливым лицом, потерлась об ее щеку, оставляя на ней свои слезинки. - Дура! — согласилась Силве, с улыбкой посмотрев на Таню. Они пощекотались носиками, как две любящие сестрички. Силве глубоко и облегченно вздохнула, распрощавшись с одним из страхов навсегда. - А между тем, Силве… - продолжила разговор Таня. — Ты не повершь, но не только ты мне завидуешь, а я тебе тоже. - В самом деле? — удивилась графиня.- Ты мне?! Ты, свободная, сильная амазонка? Это шутка? - Это жизнь, - потипила очи Таня. — Я завидую твоей красоте, твоей грации, изяществу, и как ты умеешь носить все эти… украшения, платья… Умеешь быть красивой женщиной, настоящей женщиной… А я — страшная, мужеподобная лошадь, которую все время мужчины бросают! Только не смейся… А я … может быть тоже влюбиться хочу НОРМАЛЬНО! Тоже хочу замуж, как и ты… Думаешь, от хорошей жизни я с девушками сплю? - В самом деле?! — Силве аж воспряла из праха, видя, как куксится и грустнеет «сильная амазонка». — Да что же ты молчала?! Почему я должна смеяться? Это же великолепно! Так и должно быть! А что, уже есть жених? Вы уже спали, да? Ты не понесла от него? - Был жених, да, наверное, сплыл… - Таня еще надеялась, что они с Севастьяновым сойдутся, хотя надежда была слабенькой. — Кому я такая нужна? Не то, что ты или Селине, - красавицы. Вот ты говоришь — платье! Да я в нем буду выглядеть, как страус! - Ну-ка иди сюда, простолюдиночка моя! — Теперь уже Силве, воровато улыбнувшись, потащила оробевшую Таню к трюмо. — Ае, Кирпе, Селине, мигом сюда! Возьмите все необходимое для дамского туалета! Сейчас я из тебя такую куколку сделаю..! Спустя примерно полтора местных часа, как проснулась Таня, члены семьи Жю Сет и экипаж «Хилликии» собрались за столом. Атмосфера домашнего уюта, звонкие столовые приборы, бокалы из голубого хрусталя, белоснежные тарелки и блюдца резко контрастировала со зловещей серо-фиолетовой дымкой за окном и электрическим напряжением, нависшим над мирным семейным гнездом. Оно ощущалось даже здесь, за завтраком большой семьи. Между столом и кухонным окошком сновали служанки, обеспечивая бесперебойную подачу блюд. Машура с маленькой капризной Кали на руках обсуждал с Терентьевым участие Земли (точнее, неучастие) в чрезвычайной ситуации. Никита бегал по дому, сражаясь с воображаемым чудовищем, - ребенку все было трын-трава. Анта в своей черной форме и респираторе при помощи датчика-трубки проверяла радиоактивность, а Рейчел спорила с мажордомом, требуя раздать персоналу кислородные или хотя бы фильтрационные маски. Не было Силве, Тани и Селине. И за напряженным разговором их появление как-то не заметили. - Колени, колени! – шипела Силве на бедную Таню. – Да не лягайся ты, ты же не лошадь! Маленькими шажочками… Не строевым шагом, дурочка, ты же не фельдфебель! Ты женщина, фея, а не амбал из кабака. Головку вверх и чуть вперед! Все, лети! Лети, говорю, а не утюжь землю! Не чекань шаг, дура, ты же на каблучках! Это же тебе не берцы! - Господи, да чтоб я сапог проглотила! – стонала высокорослая ученица. – Доброе утро, товарищи! Приятного аппетита! - Ее Светлость баронесса Тьяне Моане Стелла Жю Сет, кавалер Ордена Красного Знамени, Герой Советского Союза! – звонко провозгласила приветливо улыбающаяся Силве. – И моя любимая кузина, которую я обожаю! Господа?! Прошу оказать почет госпоже капитану! Стол умолк, - было слышно, как комарик пищит. Присутствовавшие за столом, особенно мужчины, поперхнулись воздухом. Машура ухмыльнулся мотнул головой, будто бы говоря: «Ну вы даете!» Терентьев помимо своей воли поднялся со стула, поправляя пиджак и приглаживая прическу. Рейчел с вытаращенными глазами сказала «Wow!» и тут же включила монитор «комка» с фото-функцией. Селине склонилась к полу в глубоком реверансе. Даже Анта отвлеклась от своего датчика, глядя на капитана «Тана» с крайним удивлением. - Что-то не так, товарищи?! Глупо, да?! – дрогнул крайне неуверенный голосок Тани. Капитан Татьяна Моановна исчезла. Вместо нее к столу, жутко смущаясь, подошла маленькими шажочками стройная изящная высокая блондинка в длинном темно-зеленом платье покроя времен Пушкина и Лермонтова, с широкими рукавами, плечиками и черными бархатными перчатками. В ушах блондинки блистали крупные алмазные серьги, на кремовом воротничке красовалось малахитовое ожерелье и холотой знак Святой Молнии. Из-под пышной юбки с оборками были видны стройные ножки в белых туфельках. На талии красовался оставшийся от Стеллы Жю Сет кожаный пояс с маленькими подсумками и с кобурой для бластера. Глаза были подведены тонкой черной линией, губки сияли красным кораллом, а реснички визуально увеличились в объеме и в длине раза в полтора. - Вот… товарищи… - жутко покраснела Таня. – Новое обмундирование осваиваю… Вот… Силве расщедрилась, помогла одеться… сообразно местным требованиям… Константин Игоревич, я вчера вам говорила, что улечу на целый день. Однако из-за изменившейся экологической обстановки нам необходимо вылететь на флагманский корабль флотилии… забрать оборудование… Вы полетите со мной… хорошо? Если что, я и одна могу… Ой, а чего вы все встали? Товарищ Машура, Константин Игоревич… Да не надо таких церемоний… Ой, не вздумайте! Садитесь, товарищи, не надо на меня так смотреть! Силве, что ты наделала?! В кого ты меня превратила? - В богиню, Ваша Светлость! – пискнула Селине, не без ревности наблюдая, как присутствующие за столом мужчины с глазами лакеев подорвались со стульев, ухаживая за красной, как флаг, златокудрой хозяйкой, пододвигая ей стул и наливая диковинную пурпурную настойку из графина. - Товарищ капитан, как скажете! Слово капитана закон! – ответил старый змей-искуситель дамского пола, не отводя глаз от молодой красавицы. Татьяна сама была в шоке. Она даже не представляла, что обыкновенное старинное платье может так преобразить не только ее саму, но и отношение к себе, особенно со стороны мужчин. - Спасибо… - лепетала Таня. — Да не надо, я сама… Анта Венсовна, документы для отчетности я передам вам позже. Приглашаю вас полететь с нами в космос. Рейчел и Селине останутся дома и будут помогать Силве Стелловне. Таня, зная крутой характер имперскойвоинственной амазонке, которой тяжелые межконтинентальные ракеты запустить по реальным городам, что чихнуть, решила не оставлять ее в имении без присмотра. Снова она покраснела и спрятала горящие уши в воротник, когда болхианка бросила на нее тяжелый, презрительный взгляд и ядовито заявила во всеуслышание: - Так есть, ситти! В космос, так в космос. В вакууме, как говорят физики, звуки не передаются так хорошо, как в атмосфере между перекрытиями! Таня, поперхнувшись, опустила голову и до конца завтрака больше не произнесла ни слова… И непонятно, что смущало ее, расурепощенную полиаморную гражданку Земли больше, - язвительная реплика Анты или восхищенные взгляды Терентьева. - «Он во мне что, женщину увидел?» - подумала Таня. - «Это недопустимо! Я же капитан! Но почему мне тогда так приятно?» ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------ПОЯСНЕНИЯ И РАСШИФРОВКИ - * «Танки» - Здесь имеются в виду не боевые машины, а баки для огнегасительной смеси. «Солнечный камень» - Янтарь. «...Не хотела быть свидетелем апокалиптической битвы двух йокодзун...» - Йокодзуна — высший титул японского борца сумо. Здесь употребляется с иронией. «Цветочный луг» - известное пикантное публичное VIP — заведение, совладелицей которого когда-то являлась Стелла Жю Сет. АкСандро — еще одна хилликийская версия произношения имя «Александр». Имеется в виду муж Силве. Ангажанты—двойные кружевные оборки на рукавахстаринных платьев. «Ты не представляешь себе, как страшно для девушки — чувствовать себя несвободной, подвластной чьей-то воле». — Подробно злоключения Силве и история ее жизни со Стеллой Жю Сет описаны в книгах 4 и 5.