Белая ладья

Все события той памятной ночи вели к одной-единственной кульминации. Какаши плохо помнил себя что «до», что «после». Помнил собственную руку — тысяча птичьих криков на ладони. Она тогда показалась чужой. Помнил, как быстро, почти мгновенно, иссякла жизнь, которую не так давно поклялся защищать. Предсмертный шёпот Рин стёрся из памяти. Помнил светлые глаза, пронзительные, гневные, наполненные слезами и жаждой переписать весь мир, лишь бы спасти одного раскаявшегося грешника. Грешницу. Помнил собственные слова, казавшиеся бессмысленными перед чужой волей. Помнил жжение в глазу Обито, безвозвратную трансформацию рисунка. Неделями ему снился чужой гнев, в первую очередь. Когда Какаши щадил Рин в своих кошмарах, то видел её потом, взрослую, по другую сторону фронта, по локоть в крови Конохи — и результат оставался тем же. Бежать было бесполезно как от самого себя, так и от законов эпохи. Но он этого не знал. Не знал и чужого имени. Та самая девочка не попадалась ему на глаза. Нашёл её уже женщиной, или девушкой, на печатных страницах. Пока политики, академики и сослуживцы ломали головы над происхождением Окабе Канаде, Какаши уже всё знал. Она обратила свой гнев во флаг милосердия. Какаши оставил свои наблюдения при себе. Именно его бы и послали за чужим сердцем. Он бы не убил, но пришлось бы убрать членов команды, затем солгать в отчёте, договориться с Яманака, «провести» Ибики… Всем им, не знавшим лично автора, требовалось время, чтобы понять её, и побольше печатных страниц перед глазами. Засидевшиеся в офисе, позабывшие о настоящем мраке мира, скалившем клыки из тёмных щелей, глухих переулков и закоулков, старых вывесок с пыльными окнами… что они видели, кроме собственных мыслей? Какаши свидетельствовал злу, будучи следопытом и палачом. Приговор оглашался, капитан Пёс приводил его в исполнение. Он никого не оплакал, не мог, не умел. Череда личных потерь росла — отец, Обито, Рин, учитель и его жена, сослуживцы, любовницы… Палач точил свой металл и старался забыться сном. В нём были те светлые глаза. Какаши знал их рисунок. Мир не был идеален, поэтому он так любил книги, художественную литературу в частности, особенно «лёгкую». Какаши сбегал от жизни с её трагедиями и мраком на страницы дешёвых романов. Они не спасали. Его ничто не могло спасти. Когда на руки передали досье будущей команды семь, Какаши чуть не рассмеялся в лицо Третьему Хокаге. Вместо этого он спросил: — Кого вы хотите, чтобы я вырастил из них? Риторическая мысль вслух. У него не было ни детства, как такового, ни отрочества, ни юности. Какаши мог бы дать им всё, что было в его силах, стань они постарше, стань они хотя бы чуунинами. — Твоя задача, — серьёзно заговорил Сарутоби Хирузен, — состоит в том, чтобы им было, куда расти. Ничего больше на этом этапе. Третий Хокаге хотел дать детям время, чтобы Данзо не смел таращиться в их сторону до жилетов чуунина. Главный оппонент Сарутоби Хирузена побаивался Какаши, потому что тот, казалось, соответствовал всем идеалам самого тёмного, самого мрачного, самого страшного подразделения АНБУ, не потеряв при этом личности. Это было не так. Какаши считал, что личности в нём было мало — ей так и не дали волю. И приказам он не следовал слепо. Но заметал следы. На самом деле, команда семь отнюдь не напоминала ему собственную. Наруто не был похож на Обито, характером он куда больше напоминал Гая — Гай тоже светил так ярко, что хотелось моргать, Гай тоже, что до смерти отца, что после, стремился доказать миру право на своё существование, право на свою точку зрения. Саске не напоминал ему самого себя, не напоминал он и Итачи. Мальчик пошёл в свою мать тихой яростью, израненной мягкостью. Что же касалось Сакуры, то она ни на кого не была похожа. Девочка читала книги Окабе Канаде, силясь понять то, что пока не позволял возраст, пересматривала запись революции в Кири с родителями и без и «метила выше», избрав себе самый недостижимый идеал — идеал безукоризненной и смелой женственности. Ей было некогда влюбляться в мальчиков, и детские уши были заняты не сплетнями, а духовым оркестром архипелага. За это она нравилась Какаши чуть больше, чем Саске и Наруто. В ней виделось лишь новое начало — и никаких призраков. Он дал ей базу для фуиндзюцу незадолго до экзамена. Договорился с Гаем когда-то тогда же, чтобы тот взял Наруто для тайдзюцу ненадолго. Саске познакомил с Генмой — у них были схожи подсознательные методы сублимации горя. И оказался один, пока его не нашли у памятника.

***

Рисунок в её глазах остался тем же, но взгляд изменился, и новое лицо стало преследовать во снах, повзрослевшее, ставшее женственным. Под утро его прощали. Какаши каждый раз хотел схватить Окабе Канаде за руку, чтобы чужое тепло, незнакомое, дало понять — нет, не померещилось, да, его грех поняли и отпустили. Никогда не дремлющий глаз Обито, несмотря на бандану, запомнил узор чакры, но так и не познал спрятанного под печатями света. Что-то глупое и детское тянулось мыслями к архипелагу, покрытому туманом. Какаши хотел спросить про второго Иеками Тобе, которого, казалось, писали отчасти с него; хотел спросить про музыку, про то, как это пришло ей в голову; хотел увидеть место упокоения Рин и удостовериться, что над могилой действительно раскинулись мирные деревья. Хотел спросить про Четвёртого Казекаге, про слухи о любви, давшей начало экономическому альянсу. Пальцы бродили по резьбе её заколки. Обострённое обоняние месяцы напролёт улавливало запах чужого шампуня — морская соль, розмарин, жасмин. Какаши клал заколку под подушку, ночуя дома, а на заданиях прятал её в самый надёжный запечатывающий свиток. Он не знал почему.

***

Окабе Канаде, как и он, относилась к тем, кто старел медленно. Несмотря на защитные печати, очевидно мешающие воспринимать её, как потенциальную, грубо говоря, самку, в светлом лице оставалось что-то детское, невинное, мечтательное, хрупкое. Она не относилась к тем, кто мог бы своей красотой провоцировать на грех. Наоборот, её лицо только и толкало, что к жажде искупления. Какаши прекрасно понимал, почему Сабаку но Раса влюбился в неё — дело было не только в Окабе Канаде, но и во вторых шансах, что она давала. К ней тянулись грешники, утопающие, потерянные, потому что инстинктивно чувствовали в ней возможность прощения, нового начала. Какаши ни на что не надеялся. Он почти ни во что не верил, кроме как в лаконичные, не прописные, истины. Потому и невольно жалел Окабе Канаде. Хотя бы потому что никто больше не видел в ней специфическую обособленность, одиночество. На самом деле, она тоже ни на что не надеялась и почти ни во что не верила, кроме как в лаконичные, не прописные, истины… И вряд ли в ней это видело окружение, вряд ли Четвёртый Казекаге это знал. Все они были «утопающими», но не «утопленниками». Только «утопленник» мог подчинить себе туман — путём смирения. Какаши давно это знал по себе. Его туман навсегда остался с ним.

***

— Ты выглядишь моложе своего возраста, — сказала ему Канаде. Засыпающий город, покрытый туманом, как одеялом, простирался перед ними. Морская соль щекотала нос даже на вершине небольшой горы. Какаши смерил взглядом женщину, чьи глаза преследовали его во снах. Волосы, длинные, струящиеся по плечам, спине и груди, отливали звёздным светом. Он не был этому удивлён. Взгляд у Канаде был добрый, уставший, участливый. Хотелось распахнуть глаз Обито, впитать в себя долгий момент, запечатлеть, как на фотокамеру — сдерживался. — Ты тоже, — сказал он. Пригубил холодного пива. Капля скатилась по голому подбородку, гладко выбритому. — Мы так и не повзрослели. — Пожалуй. Она медленно перевела взгляд на свою Скрытую Деревню. Светлое лицо подёрнулось печалью. — Я иногда думаю… В какой момент в нас умирает вот это неуловимое… детское? Оно ведь не только с мечтами связано. — Когда мы его убиваем. — А зачем? — Чтобы было проще. — Но ты своё не убил. Какаши пожал плечами. — Я своё не убила из-за стремления сделать мир лучше, — поделилась Канаде. — Но не сознательно… Сначала я сама хотела стать лучше. — В ключе «когда я вырасту, то хочу быть»? — Наверное. Двадцать шесть лет — это ведь так мало… — Никогда об этом не думал. — Разве? Какаши скосил на неё взгляд. Сияющие волосы, шелковистые, ласково гладил ветер. Хотелось потрогать. Не позволял себе. — Я о многом предпочитаю не думать, — признался. — Ночных кошмаров хватает. Память — проклятие. Канаде встрепенулась, посмотрела на него во все глаза. Шаринган снова дал о себе знать под закрытым веком. — Ты здесь не причём, — с удивительной для самого себя мягкостью произнёс Какаши. — Я был обречён на успех до тебя. Каждый гений расплачивается по-своему. — Всю ли жизнь это будет длиться? — Пока не найдёшь того, кто тебя по-настоящему поймёт. — Мы ведь и сами себя не знаем… — А потом находим собственную суть в глазах других людей. И у кого-то картина почти полная. Какаши, смотревший на город, почувствовал её взгляд на себе. Шаринган снова дал о себе знать, зачесался — так хотел взглянуть на шиноби, куноичи, воительницу, нашедшую в себе силы простить, признать собственную ошибку, раскаяться, искренне. Глаз Обито этого прежде никогда не видел. Будь Какаши смелее, будь он кем-нибудь другим, а не самим собой, то можно было бы взять её за руку, невзначай, обнадёживающе, понимающе — жестом выразить что-то, что не складывалось на языке. — Душа у тебя светлая, сильная и очень печальная, — вдруг сказала Канаде. — Я знаю, что не виновата… Но мне всё равно очень жаль, — и мягко опустила ладонь на его плечо. Благодарность застряла в грудной клетке. Какаши всю жизнь был псом, а не волком. Инстинкт был ластиться. Не позволил себе. Одичал. — Тебя наверняка сравнивали со звёздами, — неожиданно для себя подумал он вслух. — Четвёртый Казекаге был тебе солнцем. Кири, страна Воды — твоё небо. Но я луна. Мне дозволено понять тебя. Но я не могу согреть дружбой. — И всё же, ты моя «луна», а не чья-либо ещё, — грустно улыбнулась Канаде. — А по поводу Расы, — и тяжело вздохнула. — Ты прав… мы были обречены с самого начала… Но что-то из наших отношений всё-таки выросло. — Но мне тебя не согреть. — Ты меня соблазняешь? Её бровь изящно изогнулась. — Нет, — честно ответил Какаши. — Вот именно. Мы просто общаемся. Или тебе не нравится дружить с женщинами? Или думаешь, новое руководство Конохи не одобрит улучшение международных отношений? Какаши неверяще усмехнулся. Шикаку долго на него таращился, когда была предъявлена заколка в качестве приглашения посетить Кири и получить аудиенцию у Мизукаге. Гаю пришлось наспех переформировать дипломатическую команду — он это сделал почти с чрезмерным энтузиазмом. — У меня только один настоящий друг, — сказал Какаши честно. — С женщинами я работаю или, — и замялся. — Бывает, — пожала плечами Канаде. — Теперь не только работаешь и проводишь холодные ночи. — Сегодня не то, что бы тепло, и я на работе. Канаде открыла ему ещё одну бутылку пива, распечатав её почти из ниоткуда. Чужое фуиндзюцу восхищало. — Согреемся, — констатировала она. За это и выпили.

***

Потом Какаши не мог уснуть. Ворочался с боку на бок. И матрас безукоризненной жёсткости, пышное одеяло, две подушки — всё это никак не помогало. Вылез в окно в пижаме. Густой туман объял так, что вкус розмарина и соли почувствовался сквозь маску. Ноги сами привели к кладбищу. Погладил ладонью могильный камень Рин, как на прощание. В другой руке пальцы мягко держали резную заколку. — Прости меня, если сможешь, — произнёс тихо. — Я был достаточно наказан. И в груди будто ослабел узел.