Белая ладья

Когда-то давно, но, в общем-то, и недавно, в те времена, когда туман пах землёй и водорослями, когда на деревьях висели не воздушные змеи, а босоногие висельники, когда не живые птицы пели под небом, а раскалённое железо в кузницах, когда волны брали много, а отдавали мало, когда младенцы ждали месяцами, чтобы увидеть в первый раз свою тень на песке, жил-был один дудочник. Запомнили его слепым на один глаз и хромым на одну ногу. Он не был, из редких описаний, ни молод, ни стар; ни жены у него не было, ни детей, ни любовницы, ни даже любовника. Никто будто и не пытался соблазнить его, отчасти слепого, отчасти хромого, хотя музыка, которую он играл, брала за живое, за самую последнюю струну, от которой спалось спокойнее, или наоборот. Дудочник, на самом деле, был красив — как и все Кагуя. Собственно, что отличало от остальных, так это хромота на правую ногу и левый «рыбий» глаз — серый, как туман в конец предрассветных сумерек, безответный, молчаливый, холодный, как молитвы опустошённых и спятивших, готовых уйти то ли в землю, то ли в воду. Лицо Дудочника долго несло в себе молодость; лишь изредка давали о себе знать глубокие морщины вокруг глаз — кожа у него была морской, хоть и бледной, соль с молоком. Судя по всему, Дудочник мало спал и плохо ел; его украшали сине-зелёные, как те же водоросли, круги под глазами, словно возражая двум красным точкам на лбу; что же казалось одежды, то его юката, белая, плавно переходившая в бордовый, подпоясанная отрезком корабельного каната, свисала с него, как накидка с пугала, обнажая сильную, исстрадавшуюся грудь. Штаны он всегда носил чёрные, как уголь. И бродил когда босой, когда в самодельных сандалиях. Его можно было встретить в разных местах в разное время дня и ночи. Нарочно найти Дудочника почему-то никогда не получалось, даже если скорбная трель его флейты висела будто над самым ухом, то ли правым, то ли левым. Встречи с ним всегда были случайными. Между первой и второй могли пройти не только месяцы, но даже годы; и это касалось, в том числе, членов клана Кагуя, знавшим о нём едва ли больше, чем кто-нибудь другой. Когда Куросуки Райга, которому на тот момент было всего шесть лет, спросил: «а почему вас никто не может найти, если нарочно ищет?» — Дудочник дал ему ответ. И он был таков: — Встречи диктуются великим Всё и великим Ничего, — голос загадочного музыканта звучал, как ветер, пойманный в глиняный кувшин. — Едва ли ты встретишь одну и ту же рыбу на одном и том же коралловом рифе. — Но вы же не рыба! — воскликнул тогда маленький Райга. — Нет, — Дудочник позволил себе призрак печальной улыбки. — Не рыба. Но разницы будто бы нет, — и продолжил играть на своей костяной флейте. Райга видел его с тех пор только один раз — когда не стало Амеюри Ринго. Дудочник пришёл посмотреть на пылающий дом, принеся с собой своё почтение. И когда Райга в первый раз поднялся с колен после молитвы, смысла которой ещё не успел осознать, то вдруг понял — музыка смолкла. Дудочник на людях никогда не переставал играть. — Почему вы прекратили? — в Райге, несмотря на боль, несмотря ни на что, не погасло любопытство. — Я бы сказал тебе, но ты не поймёшь, — Дудочник был задумчив. Он смотрел то ли на огонь, то ли на дым. — И вряд ли кто-нибудь поймёт. Для этого ещё не пришло время. Хорошо, что мы встретились дважды. Я должен был это увидеть, — и растворился в вездесущем тумане.

***

В первый раз Дудочник встретил Окабе Канаде, когда она шла в Академию. Девочка не опаздывала, в глазах сидел страх, дрожали её ладони, но не колени. Она чувствовала жажду безумцев до светлого кувшина своей души, чувствовала жадность, чувствовала зависть, мрак человеческих сердец окружал маленькое тело высокими стенами — и всё равно шла, поскольку долг её был идти. Костяная флейта стреляла бесшумно и метко, когда следовало. Жертвы падали замертво, навзничь, с сенбонами в расширенных от безумия зрачках. Их тела забирал туман.

***

В первый раз Канаде встретила Дудочника после возвращения с фронта. Он сидел на скале, острой, как сам, и играл волнам. Как бы это ни было странно, прежде ей не слышалась его музыка. Но в тот раз — да. И она подошла, прельстившись печалью повисшего вокруг тумана, смирением флейты. — У вас очень красивая музыка, — произнесла Канаде, робко опустив взгляд, смущаясь своего порыва сказать что-нибудь доброе. — Нравится? — безучастно спросил Дудочник, спрятав свой инструмент в длинный рукав. Канаде замешкалась. — Нет. — Почему? Он не злился. Он давно ни на кого не злился. Более того, детская искренность, как и прежде, освежала его. Дудочник давно перестал гадать, в какой момент люди учились лжи — как другим, так и самим себе. — Очень грустная, — Канаде смущённо улыбнулась, ободрённая отсутствием гнева, но тут же сникла со вздохом. — Оркестр бы… трубы, барабаны… — Какая эпоха, такая и музыка, — Дудочник оставался невозмутим. Он давно перестал мечтать о барабанах и трубах, бессильный перед течением жизни и смерти. — Но когда-нибудь… эпоха ведь кончится, — девочка заглянула ему в лицо. Заметила, что «рыбий» глаз смотрел на неё не менее пристально, чем зелёный. — Всё когда-нибудь заканчивается. Но не каждому дано до перемен дожить. Девочка оробела, невольно испугавшись. Невинная в зародыше своей юности, светлая, вышедшая с чистой душой из кровавой бани, хоть и с грязными руками. — Ты доживёшь, — неожиданно для самого себя произнёс Дудочник. — И хотя это зависит не от меня, все меры были для этого приняты. Тайну происхождения Окабе Канаде унесла с собой в могилу Амеюри Ринго — молча, упрямо, с честью. Такие мёртвые, как она, не были способны на предательство. Девочку, с подачи Иширо, знавшего толк в человеческой истине, взял под крыло Ао, надёжный, благоразумный. Засматривавшихся на неё недобрым взглядом продолжал отстреливать лично Дудочник, ни с кем не советуясь. — А вы? — в больших детских глазах засияло соучастие, беспокойство. — Вы доживёте? — Вряд ли, — ответил Дудочник. Он знал наверняка, что нет. — Только так мою музыку сможет сменить другая, — добавил. — Но ваша тоже хорошая! — горячо возразила Канаде. — И любому оркестру пригодятся флейтисты! Не надо умирать, — она сглотнула. — Когда изменится время… вас ведь могут и позвать… — Ты и позовёшь, если захочешь. И я откликнусь. — Но если вас уже не будет? — Дудочник почувствовал запах зарождавшихся слёз прежде, чем увидел влагу на ресницах, чуть выцветших от беспристрастного фронтового солнца. — Вашей флейты будет не хватать… Вы ведь так красиво играете… «Что повеситься можно», — мысленно закончил Дудочник. — Тебе же не нравится, — заметил мягко. — Да, но, — Канаде замешкалась. — Это потому что… тоски так много… а хочется, — и заставила себя замолчать. Какое-то время Дудочник молчал, разглядывая девочку перед собой. — Эпоха диктует мне мелодию, — наконец произнёс. — И, увы, её не переписать. Когда придёт время, будет и оркестр… и я ему не понадоблюсь. — Неправда. — Правда, — Дудочник смягчился. — Правда. Но если ты позовёшь, я приду. Ты ведь знаешь, о чём я? — Нет, — осторожно ответила девочка. — Значит, поймёшь потом. И затем сделал то, что обычно себе не позволял — потянулся к ней, положил ладонь на светлые волосы. Погладил, как волны в отлив корабль далеко от берега. И отнял руку. Поднялся на ноги. Размялся. — Вы совсем не хромой, — подумала вслух Канаде. И с хлопком накрыла ладонями рот, удивившись собственному хамству. Дудочник рассмеялся. — И не слепой на один глаз, — констатировал. — И имя моё я тебе скажу, — продолжил серьёзно. — Потому что именно ты однажды поймёшь и простишь. — Почему? — Потому что никакой я не дудочник, — сказал Дудочник. — А шарманщик. И это ты тоже однажды поймёшь. И, наклонившись, выдохнул ей своё имя на ухо.

***

Шарманка скрипела бы, не покрывай её Дудочник китовым жиром раз в полгода. Собранная из костей, подчинённая эпохе, а не своему создателю, она передвигалась туда, куда следовало, говорила то, что требовалось, и даже улыбалась. Никто так и не разглядел её фарфоровых глаз. Хозуки Генгецу умер вне объятий тумана, не передав преемнику ничего, кроме кипы ненужных бумаг. Он не успел сказать, что туман и его временный повелитель состояли в равных отношениях; что воля эпохи всегда оказывалась сильнее. Шарманка появилась давно, первый прототип он собрал совсем ещё ребёнком, не пытаясь подражать кукловодам песков, но стараясь придумать что-то своё. Первый Мизукаге оценил игрушку по достоинству и даже взял её «телохранителем» с собой на знакомство Каге. Они, конечно, раскусили её, но вида не подали. Их давно не стало. Тайна сохранилась, прототип изменился. Лишь на второй год Третьей войны люди Кири поняли, что в шарманке не было ничего человеческого, кроме облика — когда её создатель потерял последнего посвящённого в тайну. Они, впрочем, так и не догадались. На самом деле, Дудочник когда-то был очень добр; кровь столичной портнихи разбавила начавшее обостряться в клане безумие. И злым он не стал. Иначе не играл бы на флейте ни потерянным детям, ни тем, кого ничем нельзя было ни ободрить, ни утешить. Своей музыкой он предлагал покой — то, в чём самому ему было отказано участью. Дудочник бдел туман, заманивая в ловушку остервенелых, выводя из западни тех, кто всё ещё нёс искру в груди. Шарманка подчинялась эпохе, щадя сильных, губя слабых — и в её правосудии не было никакого сочувствия. Косатки приносили Дудочнику раковины. Он клал их на могилы тех, кого жизнь выбрасывала за борт. И хоронил их сам.

***

Не должно было быть никакого Ягуры. Дудочник не собирался уступать ему ничего, поскольку у Ягуры не было своего голоса — лишь шум толпы в ушах и молодая самонадеянность. Голос был у Окабе Канаде, единственной возразившей музыке. Её слова уже начинали звучать в чужих гортанях. Только одна она и могла понять Дудочника; повзрослев, естественно — по той же самой причине, по которой сам Дудочник смог понять Хозуки Генгецу, ушедшего на смерть за пределы архипелага. Когда к шарманке пришёл Ягура на длинном поводке, Дудочник уничтожил все документы об Окабе Канаде. Может быть, его творение было не таким уж и плохим, раз не только обман не раскрылся, но и сам кукловод проявил себя. Шарманка, в итоге, самоуничтожилась, как и следовало, забрав свою тайну с собой. И Дудочник отдал своё живое сердце туману, чтобы тот так и не подчинился Ягуре. Больше он ничем не мог помочь.

***

Повисла тишина после его смерти. Тяжёлая и гнетущая, пустая. Люди обратили внимание на внезапное молчание флейты. Кто-то даже пытался искать Дудочника, живого или мёртвого, для оказания помощи, для похорон, для дани уважения мёртвому. Но тела не было. Люди забыли, что во время правления Хозуки Генгецу играли струны. Старики унесли с собой память о степенных барабанах Первого Мизукаге. Трубы Окабе Канаде грянули громко в тишине Ягуры, когда пришёл час. Это Райга напомнил ей как-то раз наблюдением: «знаешь, а ведь эпоха Третьего и звучала иначе. Ведь был Дудочник». Именно тогда она вспомнила о том разговоре. Это было после смерти Расы, между дипломатическими путешествиями Райги, после того, как Пакура потеряла ребёнка. Тогда обоим хотелось минорной флейты, а не мажорных труб. — Его музыку слышат порой, говорят, — задумчиво проговорил Куросуки. — В тех местах, в которых, хоть молись, порой мелькают будто бы призраки. Ну, там, где теряются навсегда мерзавцы… Канаде задумчиво кивнула. Она слышала одну историю — за мальчиком пошёл какой-то пьянчуга, и мальчик зашёл в холодный туман как раз такого места, где пахло землёй и водорослями, не солью и розмарином. И мальчик вышел невредимым, а вот пьянчуга пропал, и тела не нашли. — Иширо его знал, — сказал ей Ао, когда Канаде решила вспомнить с ним Дудочника за бутылками с пивом. — Они не были близки, но Иширо его за что-то глубоко уважал. Может быть, за то, что он одним из первых заметил твой потенциал и оставил его в тайне. Хотя, — и задумчиво почесал подбородок. — Если мне не изменяет память, Дудочник и научил его метать сенбоны с безукоризненной точностью, хоть и был моложе моего наставника. Кагуя всегда были этим известны. Значит, и я Дудочнику обязан, в какой-то степени, ведь перенял же от Иширо. Преемственность, как никак. «Оркестр», — подумала тогда Канаде. — «Флейта». Она всё ещё не понимала, что хотел сказать Дудочник, назвавший себя шарманщиком. Позабытое имя возникло в ушах, словно шёпот из морской раковины. — Никто не знал его имени, да? — Насколько мне известно, сами Кагуя запамятовали о нём, — рассеянно ответил Ао. Выпитое расслабило его. — Так что, выходит, да, никто не знал. — И в книжке Бинго не было? Ао озадаченно моргнул. — Действительно. Не было. Но он… давно не воевал. Может быть, в изданиях времён Второй войны что-то осталось, но где теперь их взять. «Иссей», — подумала Канаде. — «Неподходящее имя для члена клана Кагуя… Но ему, ему оно шло». — Тебе нравилась его музыка? — Да, — немедленно ответил Ао. — Конечно. Слышал её часто и как раз тогда, когда будто нужно было. Но виделся с ним от силы пару раз. Хотел дать ему денег или еды за музыку, он ведь хромой был и слепой на один глаз. Он не взял, посмеялся только немного. Я тогда чуть не оскорбился, но Дудочник мне сказал: «все мы служим по-разному, и я за свой труд ничего не беру». Ширагику обошла это правило, подлатав ему как-то раз юкату. А Мей ему ракушки давала красивые. Странно, — и, окончательно расслабленный алкоголем, задумчиво подпер подбородок ладонью, — он был вездесущ. Но я понятия не имею, когда именно его не стало. Самого его очень давно не видели, но музыка осталась в тумане. Думаю, он умер до приказа Ягуры вырезать кланы. — А я почти никогда не слышала его музыку, — призналась Канаде. — Только один раз. — Ты просто, наверное, не обращала внимания. Она была повсюду, иногда звучала громче, иногда тише. Печальная такая, смиренная… безнадёжная, — и тяжело вздохнул. — Под стать эпохе. Сейчас трубы. Что здесь делать флейте? Дудочник был бы не нужен. — И всё равно, он звучит. — Призрак прошлого. «Почему он сказал тогда про шарманку?»

***

У него были свои любимцы, как у всякого, и ради них Дудочник вынуждал себя восставать. Ему никто не сказал, что само его «раздвоение» и было восстанием — он не позволил эпохе убить в себе сочувствие, принеся ей в жертву свою шарманку. Она жгла поле, Дудочник на нём сеял. Она прятала звёзды; Дудочник показывал, как найти их в себе. Разумеется, не должно было быть никакого Ягуры — Окабе Канаде светилась и так. В лучшем мире Дудочник позволил бы ей себя убить, протянув до пика чужой юности. Точно так же протянул и Хозуки Генгецу, в своём восстании ушедший на верную смерть далеко от тумана — на прощание только сжал плечо крестника. Глаза у него, несмотря на привычную ухмылку, были печальными. Туман покрывал Окабе Канаде, когда она вывозила на материк гражданских. Им порой мерещилась в волнах и ветре призрачная флейта Дудочника. Ей — нет.