Белая ладья

— Ну, чего ты тут? — Забуза, плюхнувшись рядом, открыл две бутылки пива. Одну протянул Канаде. — Одиннадцать утра, — заметила она. — Я не ложился, а у тебя выходной. — Железная логика. — Я ей известен. Канаде, установив свою удочку, смерила скептическим взглядом початую бутылку. Вздохнув, с неодобрением отхлебнула. Забуза настаивал; значит, ему это было зачем-то надо. В конце концов, он только вернулся из столицы. — У вас всё в порядке с Йоко? Забуза какое-то время молчал. — Нормально, — произнёс наконец. — Дочка растёт… в окружении дюжины нянек. И в «золотой клетке». Радоваться бы надо. Но свободы ей никто не даст, — и закурил. — Она же наследная принцесса… И снова повисло молчание. Забуза глядел на воду, задумчиво потягивая холодное пиво, и ветер прибоя торопил его сигарету. — Я не жалею, — произнёс наконец. — Но выматывает. Морально, физически. Мы видимся с Йоко урывками, отношения тайные. У неё много работы, и она всегда в центре внимания, что логично… И такая судьба уготована нашей дочери. И я не при чём. Мог бы быть, — Забуза затянулся, выдохнул. — Но если стану официальным консортом, то «прощай, профессия». — Но ты не жалеешь. — Не жалею. Но всё кончено, — и стряхнул пепел в воду. Канаде остолбенела. — Мы с Йоко поговорили, — продолжил он, как ни в чём ни бывало. — Брака у нас нет и быть не может. Дочке навряд ли скажут, кто её отец, пока не спросит уже в глубоко сознательном возрасте… — Погоди-погоди-погоди, — Канаде наспех смочила горло пивом, совсем забыв, что изначально пригубила только из вежливости. — Вы расстались? — Ну да. Канаде растерянно моргала, не зная, что делать со своим выражением лица. — У Кимимаро была чудесная свадьба, — снова заговорил Забуза. В поверхностном беспристрастии его голоса отдавали и горечь, и ностальгия. — Видно, что он женится не просто по любви, но для создания семьи, очага. В этом ведь и есть смысл; один из них, по крайней мере. Я много об этом думал… У нас Йоко была любовь, как у тебя с Расой, или даже с Хатаке, революционная. Но каждый мятеж, рано или поздно, заканчивается. И на смену ему приходит режим, или старый, но переосмысленный, немного переиначенный, или новый. Наш с Йоко союз привёл к дочери… которую я никогда не смогу назвать моей, если только не откажусь от самого себя. А я не откажусь. И не потому что Кири во мне официально нуждается. Это просто будет сродни самоубийству. — Но вы… вы же до сих пор любите друг друга, разве нет? Канаде не так часто виделась с Йоко в последнее время, и подруга выглядела утомлённой, но её глаза всё ещё ласково светились. Мизукаге списывала чужую усталость на должность, беременность, первое время после родов… Теперь брала за живое мысль, что Канаде, в своей суете, не разглядела в чужом взгляде печаль. С другой стороны, политики умели скрывать правду — им полагалось. — А толку? — произнёс Забуза. И в его голосе не было мрачности, только усталое смирение. — Мы больше не можем друг другу ничего дать. Йоко подарила мне вдохновение, сделала из меня поэта, трубадура, сенешаля… Я дал ей дочь, наследную принцессу, с крепким здоровьем, с уже очевидными задатками гениальности — она растёт и развивается очень быстро… В общем, — Забуза тяжело вздохнул, — не посылай меня больше в столицу до востребованности. На дни рождения дочери только, в качестве телохранителя. Канаде прочистила горло. — Значит… вы оба приняли решение? — спросила, не глядя на Забузу. — Разумеется. Я ведь тоже тяготил Йоко, как и она меня. Какое-то время молчали. — Не переживай, — снова заговорил Забуза. Опустив ладонь на плечо Канаде, легонько его сжал, затем отпустил. — Йоко, оклемавшись, может, и замуж выйдет. Но с условием, что наследная принцесса — наша дочь, разумеется. Так что мужа будет искать со строгостью, и если там будет малейший намёк… В общем, его за борт выкинут. На корм рыбам. Да и я, может, женюсь. Мы разошлись на доброй ноте, в общем. И надо было поставить тебя в известность, я и поставил. — А ты не боишься вступить в брак, учитывая Кубикирибочо? — Нет, — Забуза отхлебнул из своей бутылки. — Я так решил… Кто эти мечи действительно знает, в конце концов? Вон, Джузо держит рекорд по владению этого клинка. Он вообще, выходит, первый долгожитель из Мечников. По идее, Кубикирибочо запрещает разрываться между любовью к отчизне и любовью к ближнему, но одно не исключает другое. Джузо любит своих друзей — только не говори ему, что я это сказал, — и скосил взгляд на Канаде, — он мне задницу надерёт. — Понятное дело. — Вот. Он ведь живёт. И снова замолчали. — Огорчил ты меня новостью, — призналась Канаде. — Я так радовалась за вас… — Не огорчайся. Канаде многозначительно на него посмотрела. — Всё к этому шло, — он пожал плечами. — Я снова засяду за стихи, а Йоко не до печали. У неё, наоборот, силы появятся. Ничего страшного. — Но ваша дочь? Забуза замер. Потушив дотлевшую сигарету, отхлебнул пива. — Она… принадлежит государству, а не мне, — произнёс с уставшим смирением в голосе. — И если так подумать… Её мать — даймё. Её отец — государство. Меня в этой парадигме нет… Я дал, что мог. В большем отказано. И я не виню в этом Йоко. И она меня не винит в отсутствии жертвоприношения. Так что не переживай. Ошибки никакой не было. Наша дочь — не ошибка. И она принадлежит своей матери и государству. Но не мне. Канаде со вздохом запрокинула голову к небу. — Какие-то мы стали совсем взрослые, Забуза… Когда это случилось? — А хрен его знает, — он спустил ноги с причала, и его сандалии повисли в паре сантиметров над водой. — Между прочим, у тебя ни черта не клюёт. И вряд ли клюнет в такой-то час. Надо вечера подождать. — Да уж знаю, — отмахнулась Канаде. — Но я хотела помедитировать. И у нас не принято беспокоить по пустякам людей с удочкой. — А. — Ты пришёл не с пустяком, да и для тебя я всегда сделаю исключение. Ты же мне как брат. — О. Хе, — он почесал щёку. — Взаимно, что ли. Только без «что ли». — Мог бы и не объяснять, — рассмеялась Канаде. И снова задумалась. — Про взросление, — неожиданно заговорил Забуза, — не знаю. Вот так живёшь себе, живёшь, ну, после жилета чуунина, и ты вроде как взрослый, формально, а вроде как и шалопай, у которого ещё молоко на губах не обсохло. Чего-то там хочешь, о чём-то даже тайком мечтаешь… Работаешь, а в свободное время стираешь и сушишь, еду готовишь, мусор выносишь, общаешься с близкими, встречаешься с новыми людьми, к увлечениям раз за разом возвращаешься… А потом что-то начинает происходить, и не в одной стезе, а в нескольких… И вот, как отдышишься, как успокоишься, осознание и приходит: «а я уже взрослый, оказывается». У меня так было, когда мне дали подержать дочку в первый раз. Слезу пустил… Но и пяти минут с ней на руках не позволили — дворцовые протоколы очень строги. И после, как переварил, когда Йоко восстановилась, когда понял, что ей, даймё, не позволено кормить собственного ребёнка грудью, я и понял… Какую бы радость я ни испытал от осознания «взросления», всё выветрилось… потому что мне отказали в отцовстве. И это не вина Йоко, она тоже живёт свою первую жизнь, и ей нельзя дрогнуть, сохраняя власть. В дворцах всё меняется медленно. — И сменил тему. — Ты оклемалась от опыта с Хатаке? — Вроде бы да, — Канаде неловко пожала плечами. — Он нам понравился, конечно. Ну, сравнивая с Расой, было видно, что мог бы прижиться у нас, — Забуза отхлебнул ещё пива. — Но тебя никто не осуждает, если что. Ни за одного, ни за другого. — Я знаю. — А случилось-то что? Канаде тяжело вздохнула. — Он бы тоже не прижился, — и закурила. — В долгосрочной перспективе, по крайней мере. Мне это очень чётко дала понять Сила. Вряд ли смогу хорошо объяснить, но, — и беспомощно повела свободной рукой, — что-то… Что-то кармическое есть в Конохе. И оно пропитало огромное количество судеб. Мне кажется, — Канаде затянулась, выдохнула. — Мне кажется, в том числе поэтому Коноха с таким трудом сменила режим и перешла к реформации. Понимаешь, Каге отчасти не принадлежат ни себе, ни народу, но великому потоку жизни. Тем не менее, после общения с Расой, Тессой, Эем, Сарутоби Хирузеном и Гаем… После анализа правления Третьего Мизукаге, Ягуры и моего собственного… Я могу предположить, что степень принадлежности к «великому потоку» у каждой державы разная. Соответственно, и свобода у Каге разных культур отнюдь не одинаковая. Я имею в виду ту свободу, когда ты и только ты стоишь у руля, разумеется. — У тебя этой свободы много. — А вот и не скажи, — невесело усмехнулась Канаде. Забуза резко повернулся к ней: — Объясни. — Не надо меня спасать от должности, — с деланной ворчливостью отмахнулась Канаде. — Надели на меня шляпу — и ладно. Тем не менее, — и посерьёзнела, — мой успех как во внутренней, так и во внешней, политике, связан с тем, что я, за счёт моих способностей, «великий поток» умею слушать. Я более, чем уверена, что наш Третий тоже умел, иначе не было бы Дудочника с его печальными трелями, исчезнувшего вместе с режимом, — и эта озвученная мысль особенно отозвалась в Силе истиной. — А Ягура? — мрачно спросил Забуза. — Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что он был марионеткой. — Но это было угодно «великому потоку»? Мучить нас? — Нет, — покачала головой Канаде. — Влияние кукловода сравни яду. Он погрузил нас в свой хаос. И наш хаос выместил его обратно. Забуза задумчиво закурил ещё одну сигарету. — А что остальные Каге? Канаде смочила горло пивом. Оно уже почти потеплело. — Самая высокая степень «свободы» будто бы у Кумо, — произнесла, подумав. — И Суна недалеко за ними. На самом деле, у меня есть теория, что это как-то связано с Долиной Скорби и с пустыней соответственно. Цивилизации, обитавшие в тех местах, были уничтожены… И эти, своего рода, жертвоприношения словно ослабили хватку «великого потока» на новых культурах. Мы, пожалуй, на третьем месте после них касательно степени «свободы» Каге… но в специфическом ключе. Не исключено, что на архипелаг всё же удалось бежать определённому проценту выживших из древних цивилизаций; по крайней мере, тем, кто прежде жил в Долине Скорби. Она ведь сравнительно недалеко от океана, и разрушительные волны не дотянулись бы до тех, кто немедленно пустился в путь из древнего города. — Но со свободой-то это как связано? — Я плохо объясняю, — виновато улыбнулась Канаде. — Шукаку, Мататаби и Исобу — это биджу, которые курируют души. Они спасают живых людей и провожают мёртвых. Шукаку — в пустыне. Мататаби — в горах. Исобу — в океане. А теперь вопрос: откуда взялся наш туман? Забуза озадаченно моргнул. — Он ведь особенный, — добавила Канаде. — В нём бродят и живые, и мёртвые… И те, кто не может определиться. «Живых», то есть тех, у кого живо не только тело, но и душа, туман спасает. Мёртвых он бережёт; не зря, наверное, у нас в почёте концепция «уйти чистыми». А тех, кто не может определиться, туман судит по своему усмотрению. И это «усмотрение» зависит от воли Каге. Но мы не контролируем туман. Мы с ним, если угодно, договариваемся. Он существует сам по себе, понимаешь? И туман не даёт нам как таковой свободы, его воля слишком сильна… Но он позволяет посмотреть на варианты. И если слушаешь внимательно «великий поток», туман помогает выйти сухим из воды, насколько это возможно. Третий Мизукаге как раз очень внимательно слушал, в этом нет никаких сомнений. И я более, чем уверена, что жестокость его эпохи была направлена на то, чтобы выжили, преимущественно, только те, кто смог бы выйти на новый виток достойно. Забуза с отсутствующим взглядом уставился на воду. В Силе ощущался его экзистенциальный кризис. — В общем, — Канаде прочистила горло, чувствуя себя немного виноватой, — у Конохи нет преимущества ни Кумо, ни Суны. И тумана у них нет… До того, как Гай пришёл к власти, в Конохе так сильно разило стагнацией, вот этим духом неразрешённых проблем, накопившихся, наслоившихся, что было трудно дышать, не то что думать. И в этом, на самом деле… отчасти нет их вины. Они всего лишь принадлежат другой парадигме. И им никак не помочь. Старый лес должен сгореть, чтобы вырос новый. Значит, тенденция шиноби Конохи к жертвоприношению, на самом деле, обоснована. И, подытоживая, — Канаде затянулась почти дотлевшей сигаретой, выдохнула. Испепелила бычок щелчком пальцев. — У нас с Какаши ничего бы не получилось в том числе и поэтому. Он всё-таки принадлежит лесу. Сильно принадлежит. Забуза распечатал ещё две бутылки — пиво и минеральную воду. Вторую предложил Канаде. Пожав плечами, она приняла её и отхлебнула. — Дело, конечно, не только в этом, — помолчав, продолжила Канаде. — Но фактор есть фактор, и он, как ни крути, важный. — Да это понятно, — отмахнулся Забуза. В три глотка наполовину опустошил свою новую бутылку. — Но Раса-то ведь тоже не был… свободным. — Он не умел править, — честно произнесла Канаде. — И он не смог стать ни хорошим отцом, ни хорошим мужем. Если бы ему не дали должность, то всё могло бы повернуться иначе… Вот только история не терпит сослагательного наклонения. — Честно ты теперь о нём говоришь. — Я уже избавилась от иллюзий по его поводу. Мы любили друг друга, да. И, — она вздохнула, — знаешь, я ему очень признательна. Эта любовь оказалась возможна, в первую очередь, благодаря ему. Туман потворствовал, в чём мог, но его… магия, пожалуй… не смогла бы обеспечить нам долгое будущее вместе. И тем не менее… то, что у нас с Расой было… это, как раз, следствие того, что Суна вольна в выборе своей судьбы. — Это тебе Третий Казекаге сказал? — Нет, почему? — Канаде с любопытством посмотрела на Забузу. Лицо Момочи было нарочито беспристрастным. «Хм». — Тессу «убрали», потому что он изначально являлся олицетворением «свободы» Суны, — заметила Канаде. — Ты и сам знаешь, какая ходила слава о нём. Суну послевоенного времени под его руководством ожидал расцвет, в этом нет никаких сомнений. Тесса вернулся, потеряв многое, в том числе и драгоценное время, возможность переиначить нацию по своим соображениям, но… В могуществе он никак не убавил. — Н-да? — Именно, что да. Он взял на себя роль подготовить Деревню к следующему этапу. Разгрести проблемы и задачи, оставленные Расой, укрепить новый курс… и подготовить преемников. И хотя Тесса немногословен касательно своих проектов, что логично, Суна резко стабилизировалась после его возвращения. Это о нём многое говорит, как о профессионале, лидере, человеке… и даже мужчине. — Хм. Канаде многозначительно посмотрела на Забузу. — Я не очень понимаю, зачем он распихал своих племянников по союзным державам, — признался Момочи. — Для подготовки, — моргнула Канаде. — Они же его преемники, каждый по-своему. Им надо проветрить головы, а ещё обзавестись новыми мыслями, посмотрев, как кто живёт. — Но он их выставил. — Тесса каждые полтора месяца собрался навещать Темари и Канкуро, — Канаде сама не понимала, почему решила отстаивать хорошую репутацию Третьего Казекаге. — А Гаара раз два месяца возвращается в Суну. Между прочим, Тесса со дня на день опять приедет. — То есть его прошлый визит не был, — Забуза невнятно махнул рукой. — Не был чем? — нахмурилась Канаде. — Единичной акцией. — Нет, не был. — А как его, со всей той историей, отпускают из Суны? — Он договорился. — Хм. — Я его уважаю, — Канаде скрестила руки на груди. — Знаешь, несмотря на многое, Тессе довольно быстро удалось «вернуться в строй». Не могу представить, чего ему это стоило, но результат налицо. В том числе очевидно, что он приложил огромные усилия ради своих племянников. — Только ли ради них, — пробормотал Забуза. — А? — Канаде не расслышала. — Я говорю: «неплохо тогда, что вы с ним дружите». Канаде показалось, что Забуза прежде сказал совсем не то, но решила не настаивать. — Но тебя тянет, чёрт возьми, к пустынникам, — подвёл черту Момочи. И назидательно посмотрел на подругу детства. — Раз ты так много думаешь, изучи и этот вопрос. — Я не виновата в том, что они интересные! — возмутилась Канаде. — Да, когда Тесса приедет, мы будем общаться, само собой, но что в этом плохого? Забуза вздохнул. — Не бери в голову, — отмахнулся. — Мысли вслух. — Мы с ним дружим, — твёрдо произнесла Канаде. Замешкалась на миг, но потом решилась. — И ещё он понимает кое-что обо мне, что другим понять… или крайне сложно, или невозможно. И ему почти ничего не надо объяснять. А ещё он меня поддержал, как смог, после разрыва с Какаши… — Конечно, — и Канаде опять не расслышала. — Что? — Я говорю: «логично». — Мне кажется, ты не это сказал. — А мне кажется, я сказал, что сказал. И они оба друг на друга нахохлились. Канаде рассмеялась первой. — Вечно вокруг тебя мужики вертятся, — беззлобно заметил Забуза. — Так ты к ним тоже относишься. — Но я-то — другое! — Не переживай, — Канаде похлопала его по плечу. — Я уже не девочка. Тесса мне друг. Может быть, со временем он станет мне очень хорошим другом, если не одним из лучших… — Ага. — Я слышу скепсис в твоём голосе. — Сама виновата, что предпочитаешь импортное. И Канаде невольно рассмеялась.

***

Через пару дней, действительно, появился Тесса. К сожалению, он не прилетел на сове, а прибыл на корабле, как и в прошлый раз, но надо было отдать ему должное, судно причалило не в половину пятого, но в половину шестого утра. Позавтракав в закусочной и заселив делегацию в те же самые апартаменты, что были выделены полтора месяца назад, Канаде и Тесса снова пошли бродить вдоль побережья, общаясь между собой легко и непринуждённо, будто не виделись всего пару дней. Потом, наслушавшись волн, отправились на участок самой Мизукаге пить чай и кофе. В саду что-то уже начинало робко цвести, что было удивительно. Видимо, зарытые в землю колышки с печатями всё же оказывали своё воздействие. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, светлело медленно, и воздух стоял тёплый, ещё необеспокоенный ветром; аромат душистого чая придавал ему оттенок сложно объяснимого уюта. Хотя, возможно, всё дело было в компании, а не в природе — Канаде не была уверена. В любом случае, несмотря на ранний подъём, она чувствовала себя прекрасно, и разговор с Тессой тёк, как река, и силы будоражили кровь, выплёскиваясь то в смех, то в шутки. Она скучала по общению с ним и отнюдь не из-за одиночества. — Ты играешь на кларнете?! — с восхищением воскликнула Канаде, когда затронули тему музыки. Она даже подскочила на расстеленной скатерти, чуть не задев рукой фарфоровый чайник. — Ого-о-о! Слушай, а сыграешь как-нибудь, если будет настроение? — Я давно не практиковался, — настороженно заметил Тесса. — Более чем уверена, что такое мастерство не пропьёшь, — отмахнулась Канаде. И снова загорелась энтузиазмом. — Более того! Я же ни на чём не играю, так что даже если сделаешь какие-то ошибки, то ничего не услышу и не замечу! Наверное. — У меня скудный репертуар. Одни сплошные пустынные мелодии, — и Тесса, к её удивлению, залился неловким румянцем. Канаде умилилась. — Какая разница? — широко улыбнулась она. — Мне ведь хорошо знакома ваша культура! — Кларнет и пустынные мотивы, — начал Тесса, отведя взгляд, но запнулся. — Да? — Комбинация… звучит как, — он отвернулся. — Звучит, отчасти, как дудка заклинателя змей. — И что? Тесса многозначительно промолчал. Канаде моргнула. Но потом, неожиданно для себя, расхохоталась. — Ай, ну тогда тем более послушаю, — и миролюбиво оскалилась в лучших традициях шиноби Кири. — Раз ты уже провёл параллель между женщинами и змеями… — Я не нарочно, — Тесса резко обернулся. Он всё ещё краснел, и всё ещё отчаянно старался не краснеть. Это было очень мило. — Но лучше провести параллель до, чем после. Или, ещё хуже, во время исполнения! — По-моему, ты очень быстро пришёл к неправильным выводам. Это нам, вообще-то, свойственно бросаться с головой в омут. — Было бы крайне обидно взять и перечеркнуть дружбу нелепой метафорой! — Так ты мне сыграешь? — Канаде снова оскалилась, бросая вызов. Тесса нахохлился. — Возможно, — выдавил из себя, скрестив руки на груди и отведя взгляд. Он всё ещё краснел. — Но не сейчас. — Но потом? — Сыграю, — вздохнул он. Моргнул. — Может, мелодию успею придумать… более «туманную». Ваши музыкальные традиции, к сожалению, выветрились вместе с кланами Хозуки и Кагуя, но наверняка, если поискать, какие-то мотивы остались в народном сознании. — Ты и музыку пишешь? — восхитилась Канаде. — Как будто это сложно, — буркнул Тесса. — Надо всего лишь знать нотную грамоту, иметь некоторый талант, музыкальный слух и хорошо развитую мелкую моторику. И много практиковаться, разумеется. Регулярно. Канаде смерила его многозначительным взглядом. — Хорошо, принимаю комплимент, но со скрипом, — неохотно сдался Тесса. — Но я бы тебе лучше что-нибудь придумал, чем исполнил уже существующее. Канаде вдруг почувствовала что-то в Силе. Что-то лёгкое, эфемерное — схватилась за это ощущение, и… И вспомнилась мелодия Дудочника, резко вернув её на много лет назад, в страну, Деревню и мир, которых уже не существовало. И веселье, игристое, как шампанское, словно рукой сняло. В последнее время какие бы то ни были мысли о Дудочнике к чему-то в Силе её толкали. Норовили опустить в омут неизвестного осознания. И оно было тяжёлым, судя по предчувствию. И неизбежным. — Канаде? — А я могу, — задумчиво проговорила она, — дать тебе послушать одну мелодию. Казекаге чуть наклонил голову вбок. — Есть у меня одно… воспоминание, — и Канаде замешкалась. — Но это если позволишь погрузить нас обоих в гендзюцу. — Вот как? Она, почему-то нервничая, облизнула губы. — Есть у нас одна легенда, — её взгляд был рассеян. Всплывшее в чертогах разума воспоминание оказалось на редкость ярким. — Об уличном музыканте. Он пропал без вести много лет назад, и тела так и не нашли… Очень многие помнят его музыку, впрочем. — И как его звали? «Кагуя Иссей». И Сила дала понять, что этому имени ещё не было суждено прозвучать. Канаде невольно поёжилась. — Дудочник, — ответила она. — И после этого ты обвиняешь мой народ в загадочности. — Ну, мы никакие не загадочные, — возразила Канаде. — Мы лишь ограничены субъективным мировосприятием. И недосказанностью. И вообще, у нас, знаешь ли, воздух тяжёлый. — Рука, говорят, тоже, — хмыкнул он. — Впрочем, почему «говорят», я и сам знаю. Но Дудочник, — и нахмурился. Канаде вопросительно посмотрела на него. — Что-то было про него в докладах шпионов, — и потёр подбородок. — Надо только напрячь память. — Ты помнишь такие детали? — удивилась Канаде. — О чужих уличных музыкантах? Она, разумеется, не осуждала его за шпионов. Времена были совершенно другие. — Помню моё удивление. Это другое. Доклады шпионов сложно контролировать, когда они отсылают их, непосредственно, с места, — Тесса задумчиво уставился перед собой, предаваясь воспоминаниям. — Когда профессионалы своего дела пишут о музыке, уделяя ей абзац за абзацем… превращая рапорт в исповедь… Это же странно. Вне всяких сомнений этот ваш Дудочник был шиноби. Скорее всего, джонином. — Почему ты так думаешь? Вопрос, если что, без подвоха. Для нас самих он — легенда. Тесса какое-то время молчал. — Ладно, — произнёс наконец. — В конце концов, на правах Казекаге, я сам решаю, какие могу раскрывать тайны. Тем более, что конкретно эти уже покрылись пылью. Как ты и сама знаешь, — отвёл взгляд в сторону, — войне свойственна повышенная активность шпионов. Мы посылали их по одиночке, одного за другим, для интеграции в гражданское общество. Выражаясь вашими оборотами, «закидывали удочки», — и мрачно усмехнулся. Посерьёзнел. — Первые три умерли, не активировав печати самоубийства. Последние их рапорты походили, скорее, на исповедь. И тогда мы послали первого кукловода из Гильдии. Ему удалось узнать, что предыдущие трое повесились. Потом он бросился из Кири домой, предварительно не предупредив, в своих четырёх стенах сошёл с ума… И тоже повесился. Канаде остолбенела. — Затем мы послали кукловода поопытнее, — продолжил Тесса. — И он, в отличие от предыдущего, вернулся к теме музыки в своих рапортах. По его словам, мелодия Дудочника была гендзюцу, мощным, распространявшимся по туману, или вообще сливавшемся с ним. Он назвал это самой красивой и жуткой техникой, с которой когда-либо сталкивался… Поскольку иллюзия была вездесуща. И если ты регулярно слышал музыку, то находился под воздействием. И оно было странным. Наш шпион считал, что гендзюцу или подталкивало к самоубийству, или, наоборот, отводило от него, придавая сил… Он вернулся домой; полагаю, ему позволили вернуться. Следующий тоже вернулся. Оба увезли с собой мелодию в ночных кошмарах. Сейчас они мертвы, впрочем, каждый ушёл своей смертью, независимой от влияния Кири. Так что, — и посмотрел на Канаде, — не обессудь, но я, пожалуй, откажусь от прослушивания мелодии. По крайней мере, пока. Какой-то паззл пытался сложиться в голове Канаде, но осознание всё ещё заставляло себя ждать. — Я слышала музыку Дудочника только один раз, — задумчиво призналась она. — После смерти приёмной матери. Мелодия не касалась меня ни до, ни после, хотя, если поспрашивать других, Дудочник будто никогда не прекращал играть. Я с ним тогда, при одной-единственной встрече, пообщалась. И мне кажется… этот разговор был старше меня. Точнее, он предназначался не ребёнку. «Потому что никакой я не дудочник… А шарманщик. И это ты тоже однажды поймёшь». — Шарманщик, — пробормотала Канаде. — М-м? — Нет, ничего, — быстро ответила она, неловко улыбнувшись. — Просто мысли вслух. «Эпоха диктует мне мелодию. И, увы, её не переписать. Когда придёт время, будет и оркестр… и я ему не понадоблюсь». — Знаешь, а я, может быть, возьму с тебя пример, и пойду учиться играть на трубе, — отгоняя от себя внезапно надавившее ощущение момента истины, сказала Канаде. — Найду репетитора. — Тогда сможем играть вместе, — чуть улыбнулся Тесса. — Не сразу, — немедленно ответила Канаде. — Я чувствую в себе отсутствие гениальности на музыкальном поприще. — Необязательно быть гениальным, чтобы наслаждаться музыкой. В любом случае, писать её могу я, если потребуется. — Тоже вариант. — А когда репетитора найдёшь? — Скоро, — моргнула Канаде. — Вот ты уедешь, и я, может быть, найду. — Точно? — Я смотрю, ты загорелся энтузиазмом. — Естественно, — Тесса был самой невозмутимостью. — Ведь я могу, между тем, выучиться играть на чём-нибудь ещё. — Зачем? — Духовой оркестр. — И что? — Кларнет входит, — осклабился Тесса. — Но я также, в теории, смогу сравнительно быстро освоить что-нибудь родственное ему. — Ну давай, кичись, — многозначительно посмотрела на него Канаде. — У вас уже есть музыкальная традиция духового оркестра, а у нас нет, — Тесса уставился на собеседницу. — Я хочу поиграть в духовом оркестре. Какое-то время друг на друга таращились. Канаде, проиграв в гляделки, рассмеялась. Покачала головой. — Выйдешь в отставку, приезжай, поиграешь. Но я не музыкант. И задатков дирижёра у меня нет. Моя стезя — это чернила… И искусство резьбы по дереву. Музыка мне неподвластна никак. — Я тебе верю, — спокойно принял её ответ Тесса. — Но всё же, — и чуть наклонил голову вбок, — это правда, или ты считаешь это правдой? — Хм. «Эпоха диктует мне мелодию. И, увы, её не переписать». — Нет, это правда, — произнесла Канаде, будто не своими губами. — Это, всё-таки, правда… Она не чувствовала вкуса истины, только её тяжесть. Утверждение было правдой, но какой, Канаде ещё не понимала. Туман сковал грудь, и голова налилась отчуждением. Перед глазами сам собой встал полузабытый образ загадочного Дудочника. Скорбная трель чужой флейты всю жизнь была одинока; он играл то, что должен был играть. В его эпохе были и барабаны, и трубы — Канаде помнила их, помнила грохот стихий и скрежет металла, ликование и отчаяние, страх и бесстрашие, помнила запах гари, и крови, и плоти, рваные флаги, безымянные могилы, бессонные ночи, свои слёзы, чужие, вой… Настоящие первые шаги её взрослой жизни начались под раскаты музыки, и этот марш, преображаясь сквозь годы, так и не иссяк. И скоро, совсем скоро, её оркестру предстояло пойти на войну, отгреметь своё до конца и более не звучать, остаться легендами, солью и розмарином на языках. Подходила к концу эпоха, и внезапное осознание покоробило Канаде. «Скука», в ней было счастье; «застой», в нём была стабильность — и этому предстояло закончиться. Отрешённая, застывшая от осознания, Канаде не заметила тишины вокруг себя, почти могильной. Впервые за долгое время она почувствовала инстинктивный страх, но не смерти, а неизвестного, а ещё… одиночества. И вспомнился Бен, по разлуке с которым почти позабыла скучать. Печальная доброта его сияющих, исстрадавшихся глаз. Отеческая нежность голоса, не раз сорванного от отчаяния и муки. Пустыня. Два солнца над безразличными дюнами… Но тишину разорвал кларнет. Сильные ноты «мужского» голоса повисли в воздухе щедрыми гроздьями винограда, сглаживая жестокость вставшей перед глазами пустоши. Мелодия Тессы была «песчаной»… Неторопливой, петляющей, словно походка верблюда… временами порывистой, словно ветер в пустыне… Витиеватой, как искусные орнаменты на глиняном кувшине… Сказочной, не чужой, но чуждой. Канаде не избежала своей связи с покатыми дюнами; и в каждом параллельном мире путь вёл к ним — в конце концов, кому, как не пескам, было знать всю прелесть сладкой воды. Но это не утешало. И хотя музыка пыталась наполнить сознание пряным дымом, она не могла — туман, висевший между небом и землёй, был тяжелее… Потерянная в своих мыслях и ощущениях Канаде не сразу заметила, как ноты, мгновение за мгновением, стали расти, удлиняться… И вычурность постепенно сменилась аскезой, не украшением кувшина, но самим кувшином… И пропал «верблюд»… И резкость порыва ветра сменилась мягким полётом… И песня кларнета потекла, словно великая река, державшая путь к не менее великом океану. Канаде, моргнув, наконец посмотрела на Тессу. Он играл, не задерживая взгляда ни на чём, и туман позволял ему. В его музыке не было никакой иллюзии, и голос кларнета не пленял, но забирался под кожу, накрывая беспокойство мягким одеялом… И если бы это самое одеяло пахло, то чем-то безопасным… уютным. Канаде выдохнула, чувствуя, как потекла расслабленность по телу из развязанного в груди узла. И захотелось облокотиться, если не прилечь; и облокотилась, и прилегла. Спина сама собой опустилась на скатерть. Утомлённые мыслями веки доверчиво сомкнулись. Кларнет умолк, оставшись в воздухе своим невысказанным пониманием. И захотелось поблагодарить музыканта, но Канаде ещё не знала, за что. Шорохи, звуки — Тесса прятал «свой голос». Затем и сам опустился на спину. — Знаешь, — произнёс очень тихо какое-то время спустя. — Ты всегда можешь научиться петь. Канаде повернулась к нему, распахивая широкие, детские, несмотря на возраст, глаза. Тесса, не отворачивая лица от пасмурного неба, взглянул на неё искоса и сомкнул веки. Призрак улыбки смягчал его лицо. Почему-то захотелось взять Тессу за руку, но Канаде, прикусив губу, сдержала себя. Она чувствовала чужое живое тепло, и хотя рядом лежал мужчина, мышцы не напряглись, челюсть совсем расслабилась. — Может быть, и научусь, — тихо ответила Канаде. И высказывание тоже отозвалось истиной. И инстинктивное желание взять Тессу за руку стало почти невыносимым; но и на этот раз Канаде сдержалась — их дружба ещё не подразумевала таких прикосновений. Её глаза невольно запоминали форму опущенных чёрных ресниц. — Хочешь, я тебя нарисую? — подумала она вслух. — Не то, что бы у меня было чрезмерно много таланта на этом поприще, но рука набита. Было дело, Канаде рисовала иллюстрации к «Иекаме Тобе». Получившееся не претендовало на профессиональные лавры, разумеется, но всё равно выглядело достойно. И лицо каждого Тобе было придумано от начала и до конца. Любительское рисование приносило удовлетворение; оно являлось, своего рода, медитацией. Возможно, в том числе поэтому результат получился красивым, пусть и не чрезмерно техничным — Канаде рисовала, как мастер фуиндзюцу, с интуитивным знанием геометрии. Писать картины она не умела, но и надобности научиться не чувствовала. Тесса открыл глаза. — Рисовать? — подумал вслух. — Меня? Канаде показалось, что он смутился, но утверждать было нельзя. — Ты мне на кларнете сыграл. Я тебе никакой музыки не исполню, да и не спою, но, — она неловко пожала плечами. — Нарисовать смогу. Знаешь, чернилами в чёрно-белых тонах, но с яркими глазами. На память останется, — и робко улыбнулась. — Хм. Моя музыка как пришла, так и ушла. Это неравный обмен. — У меня хорошая память. Мелодия останется со мной. — И, сев, немного размяла плечи. — Так можно? Нарисовать тебя? — Можешь попробовать, но на хороший результат не рассчитываю, — Тесса тоже сел, но лица к Канаде не повернул. — На фотографиях получаюсь полумёртвым. Впрочем… Она невольно рассмеялась. — У тебя хорошее чувство самоиронии. — Куда же без него? — Тесса пожал плечами. Прочистил горло. — Если хочешь, рисуй. Только скажи, как мне расположиться. Надо ведь позировать, разве нет? Канаде задумалась. — Распечатай кальян и устройся поудобнее, — предложила она. — Я нарисую тебя в дыму. Тесса взглянул на неё с удивлением. — Мне кажется, отчасти от того ты меня и понимаешь лучше многих, — Канаде застенчиво улыбнулась. — Если подумать… Дым от кальяна влажный, в отличие от кострового; значит, туману он близок в своём естестве. Разница только в том, что кальянный дым — это рукотворное. Туман же сам по себе. Хотя, если говорить о нашем, местном, то есть нюансы. — Какие? Канаде, думая, как ответить на этот вопрос сжато, едва не устроила самой себе философский кризис. — Разные, — нашлась она. И перевела тему. — Распечатывай кальян, буду тебя рисовать.