Белая ладья

Промозглость дождя привычно старалась забраться под кожу, но тонкий слой чакры отталкивал её, противостоя влаге. В былые годы Конан позволяла погоде наказывать себя, но не более. Она теперь неохотно подставляла лицо воде, отказываясь принимать её потоки за собственные невыплаканные слезы. И неохотно куталась во мрак, всё чаще зажигая свет. Её покои перестали напоминать склеп; с недавних пор они куда более походили на сцену театра. Тени не задерживались по углам её квартиры. Тени не считали нужным следить за безутешной женщиной. Это было ей на руку. Она устала. Изуродованное металлом тело Яхико уже не вызывало в ней ни тоску, ни отторжение, ни отвращение. Конан успела позабыть улыбку на хорошо знакомых губах, некогда ласкавших её, позабыла и золотой смех, чужой запах, настоящий голос. Всё это смыло дождём. Горе и злоба Нагато не знали конца. В своём гневе он забыл, что некогда ревновал Яхико к Конан, забыл, что не принимая смерти лучшего друга, наказывал и себя, и её. Будучи зрячим, он совершенно ослеп. Будучи живым, похоронил себя, замуровал, боготворя лишь свою способность сеять смерть, ничего более. Если бы в мире не было Окабе Канаде, Конан, возможно, была бы согласна с ним. Но в свитке под сердцем прятались два сборника статей и роман — на некоторых страницах остались высушенные слёзы. Но мир изменился, и перемены принеслись на материк в шорохе страниц и крыльев. Но Конан опередила Мадару в намерении убить Сабаку но Расу, чтобы Четвёртый Казекаге, падая, не успел осознать своей гибели. С мрачным и печальным удовлетворением она тогда поняла, что её личный мятеж так и не кончился. Это было отправной точкой. — Какие известия? — спросила, не оборачиваясь. Зецу был вездесущ, Нагато был вездесущ, Мадара был вездесущ, но они продолжали недооценивать женщин, и Конан не брезговала этим пользоваться. Её не подозревали. — Скоро, — из тени выступил Дейдара. Несмотря на недавнее возвращение, его волосы и одежда были сухими. Конан его научила. — Уже есть индикаторы, что с «чёрным рынком» потихоньку заканчиваем, — продолжил тот тихо, подходя ближе. — В любом случае, «дорогих» нукенинов почти не осталось. На пару сотен тысяч подешевле, разве что, но нам ведь это не очень интересно… Хотя, если брать в расчёт Сору, — Дейдара скривился. Ему не очень нравился псевдо-джинчуурики Девятихвостого. Конан его понимала. По началу, Сора действительно вызывал к себе мало симпатии — он был взбалмошен, идеалистичен до крайности и очень много жаловался на свою тяжёлую судьбу. Ко всему прочему, мальчишка был ещё и слаб. Но он вырос. Состав Акацуки всё-таки вышел на прежний уровень опасности. Мадара долго был недоволен потерями Сасори и Орочимару. В итоге, роль «безумного учёного» досталась Якуши Кабуто, и он оказался достаточно сумасшедшим, чтобы к нему категорически не обращались за медицинской помощью. Бывший шпион то ли Орочимару, то ли Сасори тоже вырос над собой, покорпев над остатками чужих исследований. — Уже известно, кого куда? — спросил Дейдара, подходя ближе. И он тоже вырос. — Вероятнее всего, когда придёт время, тебя и Кабуто пошлют за Шукаку. — Пейн так сказал? — светлые брови недовольно свелись к переносице. Дейдара всё ещё ничего не знал о Мадаре, но Конан всё же научила его категорически не доверять Тоби. Тем не менее, к Кабуто нукенин из Ивы чувствовал куда более отрицательное чувство, чем паранойя, а именно — отвращение, крайнюю степень. Дейдара считал Якуши не только глубоко аморальной, но и глубоко бесталанной мразью. На самом деле, Конан была с ним согласна; Сасори и Орочимару, по крайней мере, в своём безумии были оригинальны. Кабуто же был падальщиком. И за это его не уважал никто. — Всё лучше, чем наши вездесущие, — её голос был спокоен. Зецу не собирался участвовать в поимке джинчуурики, Мадара же планировал пойти на добычу посолиднее. — А тебе со мной нельзя? — Дейдара округлил взгляд. — Об искусстве поговорим, птичками побалуемся… Когда Конан только рискнула завязать с ним общение, ей казалось, что Дейдара был в неё влюблён — по-детски или поэтически. Пожалуй, она ему до сих пор очень и очень нравилась, но нукенин из Ивы, тем не менее, ни на что не намекал — и правильно делал, Конан была значительно старше него, хотя её лицо и застыло в молодости двадцати пяти. Возможно, Дейдара сделал над собой усилие, поскольку не хотел в ней терять единственную «нормальную» собеседницу. В конце концов, их дружественный союз начался с разговоров о крыльях. — Так будет лучше, — Конан подошла к Дейдаре почти впритык. Понизила голос. — Есть сведения, что у Чиё, бабушки Сасори, есть техника, позволяющая менять жизнь на жизнь. Если Тесса не глуп, он сыграет так, как это выгодно мне и тебе. Но будет необходимо, чтобы Суна получила тело. — В общих инструкциях на будущее было твёрдо обозначено тащить сюда, — шёпотом, с округлённым от удивления глазом, возразил Дейдара. — И надо сделать так, чтобы джинчуурики Суны стал единственным исключением. — Для чего? Дейдара всегда задавал много вопросов. Конан, тем не менее, это почему-то не раздражало. Может быть, юношеская красота невольно цепляла, или он походил своим неотгремевшим идеализмом на живого Яхико, или дело было в голубом, как чистое небо, глазе… Иногда она даже жалела, что разница в возрасте была настолько значительной, поскольку её версия времён гражданской войны Аме была бы чужим естеством очарована. Дейдара был, своего рода, птицей, и понятие клетки ему претило. Жизнь ещё не успела надломить ему крыльев, хотя попытки были предприняты. Конан же свои бережно восстанавливала. Её бумаге не было конца — требовался лишь повод, настоящий повод. И состоял он в ненужности идеи Нагато объединить Скрытые Деревни страхом. Окабе Канаде уже доказала своим примером, что любовь побеждала всё, иначе Суна отвернулась бы от Кири после гибели Расы. — Они вспомнят наш жест, — терпеливо ответила Конан. — Мизукаге и её союзники. Если мы позволим Суне заполучить тело их джинчуурики, сына предыдущего Казекаге, племянника нынешнего… И если, когда придёт время, мы используем этот ход… — Ну да, нас, может, и не убьют, — равнодушно пожал плечами Дейдара. — У меня так-то в планах уйти красиво, если прижмёт, но… Дальше-то что? — Я же тебе объясняла, и ты был согласен. — Ты про надобность всей затеи организации? Это я помню. Но с тобой-то что дальше будет? — Ты меня оставишь одну? — Конан вскинула бровь. Дейдара виновато покраснел. — Ну, нет, разумеется. Я, конечно, да, молодец, скульптор, и всё такое… Но жить-то тоже хорошо. Хотя, конечно, да, если прижмёт… Но это если так получится! Ты же знаешь. — Не прижмёт, — её голос был твёрд. Она собиралась спасать свою страну от неизбежной плахи вместе с Дейдарой. — Когда придёт время, сделай так, чтобы Суна получила тело, — повторила. — За тобой будут следить. Спектакль должен получиться правдоподобным. Я знаю, что ты можешь. — Да могу я, могу, — Дейдара неловко помялся с ноги на ногу. — Вот и хорошо, — и чуть смягчилась. Захотелось по-матерински погладить его, неловкого, пылкого, по плечу, но не стала. — Ты всё поймёшь потом. Я тебе объясню. Время ещё есть, пускай оно и на исходе. На Шукаку пошлют тебя, поскольку ты лучше всего подходишь в качестве противодействия техникам Гаары. О твоём будущем партнёре в этом мероприятии я позабочусь. В конце концов, выбор не велик: или Кабуто, или Итачи. Но для дополнительного контроля Соры желателен Шаринган… И я настою на том, чтобы с тобой послали именно Кабуто. Повторю ещё раз: необходимо, чтобы ты оставил тело Гаары. «Мужчины не увидят и не осознают жеста, его сможет заметить и понять только женщина. И если не сразу, что объяснимо, то непременно потом». — Мне этого вряд ли забудут, — заметил Дейдара. — Декорации я подготовлю. От тебя потребуется только сыграть… и обвести вокруг пальца и слежку, и Кабуто. Сможешь? Конан знала, что подначивала его. Дейдара тоже знал. Ему нравилось. — Х-х-х, ладно. Но ты же мне потом поправишь репутацию, да? Когда дело пойдёт так, как ты хочешь? — Разумеется. — Я не хочу казаться слабаком, сама понимаешь. — Дейдара. — Ну ладно, ладно, понял я, понял. И спрятал ладони в карманы. Отвернулся. — Вообще, знаешь, грустно всё это, — и вздохнул. — Боремся за мир в эпоху, в которую он уже настал. Глупо же, а? — Глупо, — серьёзно кивнула Конан. — Именно поэтому нам надо придерживаться плана. — Чтобы не остаться в дураках, да, — Дейдара потёр лоб. — Дожили… Я скульптором хотел быть, между прочим. И фейерверки делать на досуге… Конан не сказала ему: «я дам тебе чистое небо для салютов». Не сказала: «у тебя будет земля, чтобы возводить скульптуры». Она всё ещё не могла ничего обещать. — Я знаю, — её губы дрогнули в призрачной, печальной улыбке. — Я знаю. Дейдара, — и всё-таки мягко накрыла ладонью его плечо. — Зло должно себя изжить. Добро… добро побеждает, если в него искренне поверить. Нагато, в своём отчаянии, в своей бесконечной боли, из надежды на светлое будущее давно превратился в мерзавца, садиста. Оборачиваясь назад, Конан уже понимала, что это было неизбежно — и до гибели Яхико друг детства не отличался силой духа. Он только и умел, что греметь эхом. Но никогда этого не признавал. Следовательно, мечты Яхико о чистом небе над головой оставались за Конан. Она слишком долго отказывалась от тяжёлого наследия, наблюдая осквернённое тело своей первой любви. И хотя перед приближавшейся войной её власть была особенно ограничена, Конан знала, что делать. В конце концов, предательство ли, вонзать нож в спину того, кто предал тебя первым?

***

Суна переменилась за годы отсутствия Канаде. Улицы более не казались утомлёнными солнцем — у стен домов стояли массивные горшки с фикусами и кактусами, были даже цветы, и по самим фасадам бежали линии керамических плиток, узоры из лепнины, яркие краски. Воздух наполнял перезвон подвешенных к потолкам тонких железных трубочек. Шёлковые платки колыхались в дверных проёмах, а из самих помещений доносился звук электрических вентиляторов и приглушенных песен из радио. Даже пахло теперь иначе — непривычная сухость климата не так сильно утомляла нос. Было странно вернуться в хорошо знакомое место другим человеком. Было ещё удивительнее свидетельствовать успеху нового хозяина. Казалось теперь, что Суна долгие годы была в трауре, и что возвращение к власти Тессы позволило Деревне разрешить себе и праздность, и радость. Накануне она получила почтового сокола от Яшамару с личной просьбой навестить Казекаге. По словам советника, тот в своих экспериментах с чакрой случайно переборщил — и слёг. «Мы не надеемся, что вы поможете, госпожа Мизукаге, но нам известны некоторые свойства ваших способностей», — почерк у Яшамару был аккуратный, почти каллиграфический. — «Прежде нашего лидера заземлял Шукаку, но отозвать Гаару раньше срока домой нет никакой возможности без определённых последствий. Мы не хотим давать повода Конохе что-то от нас требовать. Но вы — друг нашей нации, и вам мы вернём какие-либо долги с лихвой, я лично верну, если с меня спросите». Канаде прилетела бы и без клятвенных заверений Яшамару, но они, впрочем, упростили задачу — она отдала письмо Ао, перераспределила свои обязанности «кругу» и пустилась в путь, взяв с собой Райгу и Забузу. От неё не укрылась параллель, что выдвинулись в Суну тем же составом, которым прибыли туда в первый раз официально; тогда они передавали тело Тессы, на этот же раз ездили проведать его живым. Много воды с того времени утекло. После почти неформального обмена рукопожатиями Канаде и её телохранителей сопроводили к дому Тессы. Он жил не на территории клана Сабаку, но в собственном особняке, на купленной земле. Яшамару не предложил Мизукаге укрыться иллюзиями, пока шли по Суне, и она не стала этого делать — «пустынники» предавали большое значение как словам, так и молчанию. Прохожие смотрели на Канаде, Райгу и Забузу с уважением, не решаясь подойти, но никто, тем не менее, не был удивлён их увидеть. Скорее, в лицах читалось: «о, вот и они». У входа Яшамару их покинул, дав знак скрытым по углам телохранителям Казекаге. Райга и Забуза, спрятавшись в тень, остались сторожить дверь, Канаде же вошла внутрь. — Здравствуй, Тесса! — громко произнесла в коридоре с высокими потолками. — Это я. Извини, что без твоего приглашения, но так получилось. Чужая чакра слабо мигнула на сенсорном радаре — и немедленно скрылась. Канаде совсем скоро нашла хозяина дома в гостиной. Он сидел на тахте, укутавшись в разноцветные одеяла, лохматый, бледный, с глубокими тенями под глазами. Видимо, прежде спал, хотя час был далеко не обеденный, а до ужина оставалось долго. — Привет, — улыбнулась ему Канаде, привалившись боком к стене; коридор и гостиную разделяла арка, не дверь. — Здравствуй, — Тесса имел вид человека уставшего и сонного, силившегося проснуться немедленно. Его яркие глаза, соответственно, казались комично огромными. — Какими судьбами? Или я всё ещё сплю? — Ты плохо себя чувствуешь, вот я и прилетела. — Кто донёс? — Яшамару. — Я ему потом выскажу. — Он разволновался. — Успокоительное надо пить. — Мне зайти позже? — в голосе Канаде не было никакого осуждения. Её лицо смягчилось. — Тебе нездоровится, и ты, кажется, спал… — Нет, — Тесса моргнул. — Не уходи. Я спал, но не из-за самочувствия, а потому что в это время обычно и сплю. — Моргнул ещё несколько раз. — До сих пор не уверен, это ты здесь, или мне хуже и грежу наяву… или вижу сон, что проснулся, а ты в моей гостиной… — Я заварю нам кофе, — решила Канаде. Притянув к себе Силой подушку, села на неё и решительно распечатала турку, куплённую до революции в Кири. Тесса, со всё ещё круглыми глазами, внимательно наблюдал, как она приготовила кофе на деревяшке с печатями. Пена поднялась три раза, как и полагалось — и Канаде разложила её ложечкой по двум чашкам. Пододвинула вторую к Тессе. От запаха кофе он заморгал чаще. Чихнул в локоть. Канаде распечатала сахарницу. — А вот свежего молока у меня с собой нет, только тюбик сгущённого. Тесса посмотрел на неё многозначительно: — Для жителя Суны мешать кофе с молоком равносильно закусывать коньяк виноградом. — Но я-то не местная. — А, да. Тебе можно. Канаде рассмеялась. — Ты спросонья немного вредный. Но именно так я себе и представляла сов, разбуженных не вовремя. Размешала себе сахар. Отпила. Тесса, немного остудив чакрой свою чашку, выпил кофе в три глотка. — К твоему сведению, я не сова, — сообщил, инстинктивно облизнув губы. — А радикальный жаворонок. Мне намного приятнее просыпаться в четыре, а то и в три часа ночи. — Тишина, да? — Именно. — И в каком месте ты после этого не сова? Тесса с деланным недовольством сильнее укутался в свои одеяла. — На кларнете я играю днём. — Слушай, я сюда прилетела отнюдь не осуждать твои повадки, — голос Канаде был мягок. Тесса смотрел в сторону. — Яшамару просто перепугался, а я и так пообещала как-нибудь навестить. — Обязательно было прилетать именно в тот день, когда я вряд ли смогу утопить тебя в подарках? — Святая Сила, — рассмеялась Канаде. — Я ни в чём не нуждаюсь, и твоя мужественность в моих глазах никак не задета. Более того, я явилась без твоего приглашения, — и подмигнула. — Всё честно, никакого гобелена. — Тебе подготовили апартаменты? — Естественно. — Те, которые с фонтаном? — Зачем мне фонтан? — Это самые лучшие. — Ну, я ещё не заходила внутрь… Тесса, освободив руку из-под одеял, немедленно прикусил палец и вызвал маленькую сову. — Фонтан, — произнёс очень серьёзно. — Для Мизукаге. И сова бесшумно упорхнула. — Ну ты чего, — совсем растерялась Канаде. — Я же ведь всего на день, может на два. Тебя поддержать, пообщаться, помочь как-нибудь… — Дело принципа, — констатировал Тесса. — Если я приказал, что делегацию Кири селить только в апартаменты с фонтаном, значит, именно так и должно быть, и никак иначе. — А вдруг он не работает? Тесса помрачнел. — Но я верю, что работает! — спохватилась Канаде. — Только не вызывай ещё одну птицу. Кажется, у тебя и так чакры недостаточно. — Хм. — Тесса, — она смягчилась. — Ты столько раз поддержал меня с момента знакомства… Я рада возможности вернуть жест. Не оттолкни меня, пожалуйста, — и взяла его за руку. Чакрой укутала ранку на чужом пальце, дезинфицируя. — Поверь, ты никогда не казался мне слабым. Он молчал. Синяки под глазами делали его взгляд ярче, выразительнее. — Какие у тебя симптомы? — в голосе Канаде не было осуждения. Тесса всё ещё молчал, не глядя на неё. Что-то мысленно взвешивал. Его ладонь так и осталась покоиться в чужой руке — забыл отнять. У Тессы были изящные пальцы, красивые, несмотря на мозоли и еле заметные шрамы. От мысли, что его кто-то приучил в детстве не грызть ногти от нервов, почему-то норовили приподняться уголки губ. Но потом Канаде подумала, что это свидетельствовало о повышенной требовательности к самому себе, и сочувствие накрыло своим печальным колпаком. Мужской перфекционизм нередко был следствием глубокого одиночества. — Я перестарался, — голос Тессы был тих. — Мои сенсорные способности теперь не те, что были прежде. Они лучше. Я могу слушать природную чакру, если захочу, но тогда собственное «я» попадает под удар… Людям не положено так глубоко воспринимать мир. Если не увлекаться, всё в порядке. Но я увлёкся. Тело сначала похолодело, и мне стало плохо. Теперь лучше, но… вчера была температура. Сегодня слабость. Это всё глупости. В моём намерении стать лучше допустил ошибку. Всё в порядке, — и посмотрел на Канаде своими яркими глазами. — Обычно меня заземлял Шукаку. Яшамару испугался, потому что Гаара в Конохе, — и вздохнул, отворачиваясь. — Я не знаю, сможешь ли ты помочь, и есть ли в этом толк. — Нахмурился. — Я должен научиться справляться сам. — Научишься, — пожала плечами Канаде. — Дай себе время. — Его нет, ты сама знаешь. — Враньё. А даже если и нет — выкроим. Он хмыкнул. — В Кири не любят ходить вокруг да около, — заметил. — Действительно. Освежает, на самом деле. — Разрешишь взглянуть на твою чакру? — Ты ещё не видела? — Тесса. «Моё уважение к тебе распространяется на всё». Он вздохнул. — Смотри, если хочешь. У меня и так почти нет сил скрывать её от тебя. И Канаде, прикрыв глаза, окунулась в ощущения своего сенсорного радара. Тесса на нём отображался ярко, хаотично — блеск стальных искр на фоне покоя пустыни, пропитавшего Суну. Часть его личной чакры всё ещё была погружена в природную, другая часть застряла тенью на периферии, и Канаде пришлось присмотреться, чтобы заметить. Он сливался с природной чакрой совершенно не так, как было принято в неё «входить»; обычно использовался физический аспект янь, но в данном случае была задействована инь. Именно поэтому, скорее всего, ему и было плохо — тело решило, что начало умирать. Прежде Канаде прятала собственную энергию в забранных волосах; потом, со сменой причёски, укрыла её сначала в крови, затем в костях. Пятая Мизукаге более не сияла чакрой случайно, лишь намеренно. И выдался случай. Тесса выдохнул рядом с ней, ощутив силу чужого света. Канаде, не раскрывая глаз, почувствовала, как его чакра инстинктивно потянулась к её, отворачиваясь по инерции от природной; как постаралась заземлиться в мире смертных, отойти от потока, влекшего в бесконечность. Канаде сияла с такой намеренной осторожностью, что даже не заметила, как Тесса медленно откинулся на огромной тахте. Серо-голубые глаза распахнулись, когда рассеянные остатки чужой чакры наладили поток к своему хозяину. И Канаде спрятала свою силу — под кожу, в кровь, кости. — Давно это было, — хрипло и устало произнёс Тесса. — Но будто вчера. Канаде посмотрела на него. Казекаге рассеянным, невидящим взглядом созерцал потолок. — Иногда я забываю, что некогда был пленником собственной плоти, — продолжил он. — Но когда вспоминаю… теперь не ярость берёт, но тоска… «За что?» — спрашиваю я. И нет никакого ответа. И не может его быть. — Тебя спасли, — мягко произнесла Канаде. — Ты и спасла. Меня и мою родину, — и тяжело вздохнул. — Мне претит жаловаться, но жить всё ещё порой нелегко. Мир изменился, я изменился. И ни один психолог мне не поможет. Хотя бы потому что психологу затем понадобится психотерапевт. Канаде не рассмеялась над его попыткой пошутить. — Ты мне ничего не должен, — произнесла серьёзно и тихо. — Тебе ведь известно, кто я такая. — Скажи это моим принципам. — Перестань, — мягко попросила она. — В настоящей дружбе нет таких долгов. Повисло молчание; Тесса хотел возразить, но не находил слов. — Покуришь со мной кальян? — предложила Канаде. — Он там, — Тесса, не приподнимаясь, махнул рукой в сторону дальнего кофейного столика. — К твоим услугам. Всё необходимое тоже. И Канаде неторопливо организовала им кальян по всем правилам хозяина дома. У неё была хорошая память. Когда угли опустились на фольгу, она заговорила: — А знаешь, как называют таких, как я? — Ну? — Джедай, — она рассеянно уставилась в пустоту. — Первоначального значения слова никто и не вспомнит. Этому термину десятки тысяч лет… Примерно столько же, сколько концепции космической колонизации, если не больше. И тем не менее, там, откуда я родом, все знают, кто это, хотя бы в общих красках. Джедай — это, в первую очередь, чувствительный к Силе воин света. И хотя детали могут меняться вместе с эпохой, сама суть неизменна, — и затянулась кальяном. Воздух наполнился гранатовым ароматом. Тесса, вместе со своими одеялами, сел. Потянулся ко второму шлангу. — Я хочу сказать, — продолжила Канаде, не глядя на него, — что во мне нет, на самом деле, ничего особенного. Я утрирую, разумеется. Кое-что особенное всё-таки есть. Но оно состоит в несущественных деталях, которые, если угодно, дела не меняют. Просто… так получилось, что этому миру я оказалась нужна… по самым разным причинам. Затянулась. Выдохнула. Тесса перебирал в пальцах второй шланг. — Нас мало, понимаешь? Процент джедаев, в сравнении с общим количеством душ в галактике, смешон… И многие нас ждут, — Канаде тяжело вздохнула. — И порой мы не приходим. Или опаздываем. Но мы… мы стараемся прийти. И мне жаль, — она взглянула на него, но тут же отвернулась, — мне искренне жаль, что я была слишком юна, чтобы оградить тебя. И Тесса, наконец, затянулся. Выдохнул. — Ты не смогла бы ничего сделать. — Наверное. И замолчали. — Не подумай, — Тесса, потянувшись, коснулся её плеча. Канаде обернулась; чужой взгляд был уставшим, тёплым и печальным. — Я рад и благодарен. Но часть меня никогда не сбежит от прошлого. Переосмыслит — да. Переварит так, чтобы отгремевшая боль не мешала настоящему — тоже да. Но порой, — и умолк. Затянулся, сглаживая своё многоточие. Выдохнул. — Мне претит мысль выглядеть слабым. — Ты не слаб. — Это твоё мнение. — Вернуться из подобного опыта человеком — удел сильного, если не одного из сильнейших. Дави презрение к самому себе. Оно не обосновано. Не каждый джедай смог бы выдержать то, что ты пережил, в том числе. Тесса не стал говорить, что ему от этой истины легче не стало. Канаде уже поняла про него, что он действительно не любил жаловаться. — Жизнь проходит незаметно, — произнёс он тихо, рассеянно глядя на свои руки. — Никогда не осознаёшь этого так чётко, как после опыта «на периферии». Ты уходишь, пусть и не насовсем, и пространство продолжает жить без тебя. Это нормально и совершенно естественно. Но человеческий разум несовершенен, и горд, и глуп. Нам свойственно мнить себя кем-то важным… кого время подождёт. Но оно не делает исключений. — Ты про своих близких? — Хм. Я никогда не мог похвастаться широким кругом друзей… Родителей же не стало в эпоху Второй войны. Это было очень давно, — Тесса затянулся. Выдохнул. — И если бы Сасори меня действительно убил, я бы ушёл, ничего по-настоящему не добившись. И дело не в должности, не в амбициях… Я никого не успел полюбить. И только коснувшись смерти понял, что жизнь без любви — это жизнь в полсилы. — Ей можно и обжечься, — вяло улыбнулась Канаде. — И пусть, — Тесса посмотрел на неё серьёзно. И отвёл взгляд. — Третья война длилась долгих восемь лет, но они пролетели, почти как один месяц… Сначала любовь казалась мне чем-то совершенно неинтересным. Я был мальчишкой, затем юношей, потом всё началось, загремела сталь на фронте… Мне навязали невесту, испугавшись, что и вовсе не женюсь… Подозревали во мне другие интересы, — он хмыкнул. — Почему? — Я был занят. И мне претила мысль делить постель с незнакомками, — Тесса пожал плечами. — Я как считал, так и считаю мужскую традицию «ходить по бабам» отчасти некультурной, отчасти негигиеничной. — В таком случае, с твоей красотой могу понять логику ваших старейшин. Далеко не каждый мужчина откажется от безнаказанной возможности «ходить по бабам». — Ты считаешь меня красивым? — на Канаде моргнули. — Естественно. В привлекательности тебе не откажешь. Тесса снова затянулся кальяном. Выдохнул. — Ты ещё женишься, — уверенно произнесла Канаде. И улыбнулась ему. — По любви. — Хм. Ты так думаешь? — Великая Сила не противоречит моим словам. — Но подтверждает? Канаде прислушалась к своим ощущениям. — Отсутствие ясности позитивное, — она пожала плечами, но с легким сердцем, чувствуя, что не солгала во благо. — Великая Сила не так часто говорит чёткое «да» или «нет». Но предчувствие хорошее, если тебя это интересует. Тесса вдруг таинственно улыбнулся. — Тогда позволю себе немного ободриться. — Да, не стесняйся. В загадках жизни есть своя прелесть… Более того, у тебя много качеств, за которые можно полюбить. Могу даже накидать поверхностный список… А, я смотрю, тебе уже лучше. Он в какой-то момент избавился от кокона одеял. Из-под домашней юкаты, чёрной, расшитой серебряными нитками, виднелась сильная бледная грудь. — Компания, — хмыкнул Тесса. — Ты меня ободрила, и я ободрился. Разумеется, слабость никуда не делась, но она пройдёт. И я не могу давать себе поблажек. Тем более, ты здесь, — и какая-то необычная, сложная эмоция смягчила его взгляд. Он кашлянул, и выражение лица изменилось. — Скоро пойдём проверять выделенные твоей делегации апартаменты. — Дался тебе этот фонтан… — Сова ещё не вернулась. Значит, — Тесса назидательно поднял палец вверх, — учиняет беспредел. Я свой народ знаю. Если периодически не звать к себе на ковёр, ни одна тварь, даже клянясь своей матерью, работу на сто процентов не выполнит. Не бери в голову, — и отмахнулся, — тоже, своего рода, традиция. Когда мне делали ремонт, я проверял процесс едва ли не каждый день. И к лучшему, потому что недоумки чуть не перепутали плитку для ванной и кухни. — Не велика потеря, разве нет? — удивилась Канаде. — Если и там, и там — плитка… — Нет, — Тесса был категоричен. — Для кухни я выбрал белую с бледными узорами, чтобы было удобнее понимать, запачкались ли стены. А для ванной — голубую. Есть же разница? — и многозначительно посмотрел на Канаде. — Они ещё и норовили положить её криво. — И что ты им сказал? — со смехом спросила Канаде. — Напомнил, кто в доме в хозяин. И благодаря кому у них есть обязательная медицинская страховка. И что я прекрасно знаю, где живут их матери и тёщи. «Когда буду строить новый дом, позову Тессу», — решила Канаде. — Ещё они едва не разбили новую люстру… — А ужинать мы потом пойдём? — Само собой, — моргнул Тесса. — От гобелена ты отвертелась, но с пустым желудком отсюда не улетишь. — Спасибо. — На здоровье, — и поднялся. — Единственное, мне понадобится немного времени, чтобы привести себя в порядок. Я могу оставить тебя ненадолго? На полчаса, не более. — Конечно, — она махнула рукой. И Тесса прошёл мимо неё в сторону ванной комнаты. До того, как за ним захлопнулась дверь, Канаде увидела, что стены действительно были украшены бледно-голубой плиткой, не вычурной, но стильной. В затихшей комнате задержался чужой естественный запах. И он не был «пустынным», как у Расы; Канаде и вовсе мерещился можжевельник. Её взгляд упал на кольцо с белым опалом, работу близнецов Теруми. — Не высыпаюсь, — констатировала самой себе вслух. Потёрла лицо. Ей померещилась взаимосвязь там, где её быть не могло. Пока курила в одиночестве, глаз то и дело невольно цеплялся за оттенки чужого характера в помещении — аккуратная хаотичность на разных поверхностях, отсутствие пыли, изысканность простых вещей. Закат цвета апельсиновой газировки красил стены, потолок, пол. Пахло кофе, дымом гранатового табака, а ещё можжевельником. Из-за закрытой двери слышалась вода в душе. Канаде, подложив подушку под голову, откинулась на полу, раскинув руки, и рассеянно уставилась перед собой. Грудь вздымалась и опускалась ровно, дышалось свободно, спокойно. Канаде даже не пыталась думать, почему ей было так хорошо на душе, позволяя мирной красоте момента баюкать в своих ласковых объятиях. Где-то там, в её домашнем саду, цвели, между тем, астры и бархатцы.