House on a hill 2: Hold tight

Скейтборд останавливается профессионально, и Хани смотрит на старшего тяжело и сердито. Вроде бы тощий подросток, бесспорно. Правда, в такие моменты становилось понятно, почему брат часто замолкал из-за этого взгляда — вовсе не по причине школьных издевательств, а потому что Танака умел затыкать молча. Будь он постарше, вообще производил бы неплохой эффект на большинство взрослых. Только чёрта с два ему удастся подобное сейчас. — Что? — с вызовом. — Надо поболтать. — Мне не надо, — огрызается японец. Чонвон молча хватает сопротивляющегося подростка за капюшон полосатой толстовки без рукавов и тянет к ступенькам, ведущим в здание. В этом трёхэтажном доме на двенадцать квартир располагался и выделенный им угол, а ответственность за подростка негласно нёс именно Чонвон. Сопротивляется Хани недолго. Шипит, норовит выкрутиться, однако сдаётся первым, бросая недовольно: — Тебе реально плевать? Ян хмурится. — На что? — Слизень хрен знает где, с остальными тоже непонятно, а ты переобуваешься и строишь из себя местного, — чуть ли не выплёвывает в лицо старшему. — Тебе в кайф делать вид, что всё в порядке? В горле мгновенно скапливается ком. Первым, кого упомянул Хани, был Ин. «Слизень» — во взаимоотношениях этих двоих ласково, что ли. Странно, но данное обращение никогда не подразумевало оскорбление, не вызывало автоматическое раздражение, да и брат ни разу не пожаловался или обиделся. По крайней мере, Чонвон был в этом уверен. Вот только. Ян мог бы попытаться нагнать кого-нибудь из членов группы, приехать в условную точку сбора оперативно. По сути, они действительно проверили несостоявшееся место встречи спустя неделю. И там не было никого — ни единого намёка, куда выжившие члены группы могли деться; куда ушли из-за ходячих или иной напасти. Перелом и болезнь. Отработка у ушлого ублюдка. Путешествие с новыми знакомыми до городка, часть которого заняли каннибалы. Было потрачено много времени. — Предложения? — цедит сквозь зубы Ян. Парень ведёт плечом то ли в попытке вырваться, то ли показать гонор. И винить его за подростковый бунт не хочется, потому что рациональное зерно в его фразах есть. Так всё и кажется — крыть нечем. Будто бы Ян Чонвон сдался. Поймав заинтересованный взгляд мужчины, пытающегося второй день подряд починить старый пикап, он хватает Хани покрепче и едва ли не волочит на второй этаж — в квартиру. Танака извивается, шипит — и плевать, не должно быть лишних ушей. Ведь никто, включая лидера этой общины, не знал их истории в подробностях. По классике и в общих чертах: была группа, но затем напали мертвецы, отчего многие или погибли, или потерялись. Чонвон почему-то не горел желанием раскрываться полностью. Казалось, тут было безопасно. Высокий забор и неплохое руководство, следующее базовым правилам и потребностям для выживания. Но в основной своей массе это были здешние — из округа Уэбстер, — причём самые обыкновенные люди. На пятьдесят человек имелся один медбрат и престарелая фельдшер. Чонвон отпускает парня тогда, когда закрывает дверь изнутри на щеколду. Чертыхнувшись, Танака спотыкается об один из своих скейтбордов и падает на колени, попутно снося стопку с книгами и прочим. Перед ним как назло приземляется срисованное из дневника изображение цветка. — Даже спрашивать не хочу, с чего ты подался в историю, — шипит уязвлённый собственным падением подросток и поднимается. Его уши пылают от гнева. — Лучше бы занялся разработкой нормального плана на будущее, а не Японией, кретин. Всё равно там люди отлетают в мир иной. В черепной коробке мается шальная, пока не обретшая форму, мысль. Но Чонвон как трёхлетка — не может сложить дважды два: — Причём тут Япония? Танака демонстративно цокает языком. Поднимает рисунок и говорит: — Императорская печать. Я, блин, рассказывал об этом после того, как бездомный придурок прицепился ко мне с вопросом, американец я или нет. Как будто кому-то сейчас есть дело до национальности. Трудно объяснить порыв, или напротив — такая реакция является самой логичной? Чонвон просто сгребает тощего подростка в объятия. Не думает, когда сжимает его в кольце рук так крепко, что японец начинает кряхтеть и слабо колотит по спине в призыве отпустить. Мысли движутся хаотично, но теперь. Теперь они вырисовывают хоть что-то — эта тонкая нить, ведущая, возможно, к кому-то из членов якобы уничтоженной группы. Чонвон рассказывает Хани обо всём произошедшем на недавней вылазке, упоминает укушенную женщину из детского сада. В качестве доказательства при парне достаёт дневник из тайника и терпеливо дожидается, пока Танака прочитает самые важные части — там, где стоят закладки. По ходу парень задает сопутствующие вопросы — их оказывается немного. Из-за спадающей на глаза чёлки и позы не прочитать его эмоции. Потом Танака поднимается с пола и начинает раздеваться. — Ты чего удумал? — Не собираюсь я соблазнять старого педика, — шипит пацан, поворачиваясь спиной, и выкручивается таким образом, чтобы указать на выступающие лопатки. — Когда всё началось, мне пришлось убегать из класса. Мой сосед обратился — сначала поцарапал меня, но в итоге сожрал Отару. Чонвон подаётся вперёд, чтобы осмотреть белоснежную кожу. А ведь если приглядеться, в одном месте полоска иного оттенка — и не приметишь, если не будешь знать, где искать. — Никто не заметил? — Мы заперлись в общей раздевалке. В суматохе я переоделся — у меня всегда была запасная одежда, — потому что все начали говорить про заражённых. Я и сам видел, как укушенные или поцарапанные обращались в скором времени. Сомневался ли Ян в интеллекте подростка? Нет и ещё раз нет. Затем Хани снимает кеды и носок на левой ноге. Ставит ступню боком, чтобы показать следы от кривого укуса, поясняя: — Той ночью, когда ты отключился в бытовке, меня укусили. Я наступил в… — брезгливо морщится, — в чьё-то туловище, пока шёл в темноте. Пытался вытащить ногу, но меня схватили. Вырвался и оставил ботинок — а потом это. Нашёл в одном магазине новую обувь, надел и терпел, когда разговаривал с тем аристократичным мудаком. — Не обрабатывал рану? Дженнифер писала, что обрабатывала. Вряд ли перекись убивала вирус, но любая зацепка играла важную роль. Может, у определённых лекарств было какое-нибудь чудесное свойство? Танака отрицательно качает головой: — Некогда. И я думал, что мне терять уже было нечего, а в ботинке крови было много. Но… пронесло, — вздыхает Танака с облегчением и начинает одеваться. Чонвон вдруг вспоминает, сколько парню лет; вспоминает, как его самого укусил обращённый ребёнок. В ту минуту решение пришло само: ампутация. А если бы укус пришёлся на туловище?.. Чонвон выстрелил бы себе в голову, или сделал бы что-нибудь иное, лишь бы не обращаться в тварь. — И как самочувствие? — Больно было ходить. — Поэтому ты хромал, — вспоминает Ян. — Да. Поглаживая остатки трёх своих пальцев, Чонвон не может избавиться от чувства сюррелистичности всего. Слепая надежда вспыхивает фитилем и снова гаснет под прошедшим зимним ветром. Потому что — да, блять, зима была сложной. Сумел бы Ин не сдаться? Выжить? — Пойдёшь и расскажешь своему парню? — бесцветно спрашивает Танака. — Он не мой парень. — Ага, ври больше.

***

Напряжение растёт. Июль протекает в натяжении точно поставленная между деревьями леска-ловушка, леска-предупреждение. Чонвон неправильно тосковал по временам, когда приходилось спать урывками по пару часов и переживать обо всём важном капитально: где переночевать и с кем, где найти пропитание и тепло. Существуют чувства, от которых трудно избавиться. Как и от привязанностей постфактум. — Готов? — спрашивает Джей, надевая кепку. — Мгм. Под предлогом вылазки вернуться туда, где Пак впервые обнаружил надпись? Затея опрометчивая и, мягко говоря, тревожная. Ехать по Джулиетт-роуд? Дорогая не одна из самых популярных в прошлом, но велика вероятность наткнуться на стадо. Бак заправлен до упора. Около ста миль туда и столько же обратно. Есть шанс отыскать бензин по ходу, если возникнут эксцессы. И нетрудно придумать оправдание для позднего возвращения: из-за ходячих. Первые пятьдесят миль проходят за разговорами ни о чём. Чонвон ненавидит, что специально молчит по поводу иммунитета Хани, потому что… Это не даст на данный момент ровным счётом ничего. Если иммунитет и существует, наверняка есть один-два ведущих знаменателя для его наличия. По признаку расы парень и женщина пролетели в схожести, как и по половому. В «показаниях» из дневника имелись белые пятна. Дженнифер иногда писала «мы» или «я и он», обращаясь, по всей видимости, к своему ребёнку. Джей подозревал, что у неё был выкидыш. Следующие тридцать миль пролетают быстро. Чонвон подпирает кулаком щёку, когда они едут по узкой пустой дороге среди редкого лиственного леса. Этот маршрут явно более локальный и не пользуется спросом даже у мертвецов. Здесь и сейчас, по крайней мере. — Церковь, — комментирует Джей указатель и замедляется. — Мы заехали с другой стороны, верно? — Наше место на параллельной дороге, но может быть опасно показываться вот так. И я бы, честно, оставил тачку здесь и… — глаза в глаза. — Не хочешь проверить? Чонвон кивает. Чтобы свернуть к церкви, приходится выйти из машины поднять деревянный «шлагбаум», напоминающий толстый жердь. Ян озирается, оттаскивая эту увесистую палку и прислушиваясь, в том числе к внутреннему голосу. Не садится в автомобиль, а первым ступает территорию, отмечая, что тут тихо и обыденно. Словно прихожане ещё не пришли, а двери в Храм Божий не открылись. Чонсон паркует автомобиль в тенистой части массивного дуба и забирает ключи с собой, кивком предлагая разделиться и обойти храм с двух сторон. Тележка с остатками какой-то травы и, видимо, «останками» тыкв, которые не успели окончательно исчезнуть за этот период. Стог прошлогоднего сена, практически сравнявшийся с землёй. Ржавый разобранный пикап и убогие клумбы с цветами. В метрах ста-ста пятидесяти отсюда виднеется узкая грунтовая дорога через редкий лес. Но всё внимание привлекает сарай. Джей, тоже обошедший храм, снимает кепку и позволяет ветру обласкать взмокшие волосы. Он расчёсывает влажные пряди пальцами и с булькающим предвкушением проговаривает: — Почему у меня такое ощущение, что там куча мертвецов? — Проверим? — Не открывай. — Я не дебил, — ощетинивается Ян. — Подойдём поближе. Аккуратно приближается к закрытому на замок сараю, прикладывает ухо к древесине. Сперва ничего не происходит, а затем чуткий слух улавливает знакомые полустоны-хрипы. Желание отпрянуть воплощается в жизнь не в таком порывистом жесте, как хочется. Джей бросает ничуть не удивлённое: «Ясно, кожееды». Следующая на очереди церковь. Внутри оказывается пусто, а на длинном коврике угадываются следы крови, какие-то лавки опрокинуты. Первые ряды вообще стоят криво, однако между ними ни намёка на трупы ходячие или навек замершие. Пустота. Чонвон обещает себе избегать храмов и церквей после апокалипсиса. Атмосфера неимоверно давит, пусть и не сильнее, чем вид умершего младшего брата за окном в квартиру или обращённых в мертвецов знакомых. Но это вовсе не означает, что надо целенаправленно проверять подобные места. — Эй, сюда, — зовёт старший и сам же достаёт из-за алтаря сумку, ставит её на пол с громким стуком. Увесистая, изобилующая оружием и коробками с патронами, — она буквально подарок небес. Не верится, чёрт побери. Чонсон смеётся и проверяет содержимое. На оружие профессиональных военных не похоже, однако дробовики, обрез и прочие огнестрельные радуют глаз. Правда, почти сразу радость сбивает с ног понимание: такими вещами не разбрасываются и такое не оставляют без присмотра. И тут нет ходячих «на воле». — Как думаешь, есть ещё что? — Я думаю, что надо уезжать, пока не поздно, — заключает Чонвон и запихивает один из пистолетов на пояс. — Может ли это принадлежать той группе, которая?.. Дверь в боковую комнатушку открывается с тихим скрипом, слышатся осторожные шаги. Взгляды встречаются и, не оборачиваясь, Джей нагибается ниже и молча кивает вправо. Он снимает пистолет с предохранителя, готовится если что стрелять. Потому что идёт кто-то живой, дышащий. Комнатушку они тоже проверяли, но там было открыто окно — небольшое, зато человек среднего телосложения мог бы проникнуть внутрь. И хотя не имелось никаких признаков, указывающих на то, что в церкви кто-либо жил или оставался ночевать, никто и не запрещал случайному выжившему воспользоваться не обычным входом, а такой экстравагантной и в некотором роде продуманной лазейкой. Рывок. Смуглое мужское лицо и фокус внимания на развороченную сумку. Мгновенно направленный автомат. Чонвон не успевает сделать ни черта, чтобы устранить угрозу перед старшим — спустить курок раньше. Да и автоматная очередь действеннее одного выстрела. Тем более, когда смуглый незнакомец настроен решительно. Вряд ли он странствующий одиночка — и это хуёво. Надо договариваться и не доводить от точки кипения, но напряжение растёт в геометрической прогрессии, как и предчувствие нехорошей кульминации. — Это наше! — порывисто бросает нервный мужчина, держа Джея на прицеле, пока старший делает то же самое и даже не выказывает волнения. Треугольник не замкнут; есть численное превосходство. — Уходите, мать вашу! И оставляйте всё своё дерьмо здесь, или я грохну вас обоих, сукины дети! Чонвон перебивает: — Я держу тебя на прицеле. Убьёшь его — не успеешь защититься от меня. Тишина; а затем латиноамериканец заливается хохотом. Его косящие на окно глаза — доля секунды — красноречивее всего. Блять. Сердце переходит на бег, в висках пульсирует. Чонвон судорожно обдумывает план, потому что Джей до сих пор на прицеле. Если сюда заявится подмога, крупной заварушки не избежать, как и жертв среди как минимум одной стороны. — Ладно, ладно. Просто успокойся, окей? — произносит Ян и демонстративно кладёт свой пистолет на пол –а потом медленно, без резких движений поднимается на ноги. — Мы мирно расходимся... Квинс, ты слышишь? — нарочито называет Пака другим именем. — Уходим. С тотальным недоверием оба опускают оружие — наконец, никто и никого не пытается убить настолько явно. Чонвон прикрывает веки, с облегчением выдыхая и готовясь уносить ноги из пристанища Божьего без добычи. Но. — Вали их, Сону! — орёт придурок и рушит хрупкую договорённость на корню.

Где второй — тот, кому предначертано послание?

Выстрел. Условный рефлекс срабатывает. Тело реагирует само: руки мгновенно хватают пистолет, а потом Чонвон ныряет за одну из поваленных лавочек. Раздаётся повторный выстрел — капли чужой крови окропляют не очень-то чистый пол, попадают на щёку. Труп латиноамериканца с дыркой в переносице напоминает чересчур реалистичный манекен на Хэллоуин. Последующая череда выстрелов затихает под расползающейся влагой на плече и топотом где-то левее. Чонвон пытается упереться больной, ранее переломанной и с обрубленными пальцами, рукой, дабы встать, но терпит неудачу. Боль приходит запоздало, как и чёткое осознание. Первый выстрел предназначался Яну. — Сука! — взревев, Джей выпускает остаток патронов из обоймы и, судя по звуку, попадает в цель. Ведь двери в церковь закрываются, но для начала «Сону» влетает в них будто по инерции. Будто пуля настигла его со спины. Плечо пульсирует, боль расползается дальше и дальше. Чонвон хватает губами воздух и приподнимается с помощью старшего, кто разрывает на нём футболку в клочья. Запах уже собственной крови забивается в ноздри. — Навылет, — резюмирует Пак и старается максимально бережно подтянуть на себя. Спешит. — Это хорошо, понимаешь? Сейчас поедем домой, там тебя подлатают. — Если раздробило кость… — Молчи.