House on a hill 2: Hold tight

— Всё хорошо, — утешает Джей и уверенно держит его ладонь, когда младший продирает глаза ото сна. Чонвона вырубили препаратами, или же это организм сам решил уйти на перезагрузку из-за пережитого? Ян прекрасно помнил, как в течение суток после выстрела в плечо температура тела поползла вверх, а общее состояние ухудшилось. Помнил, как закрались мысли о том, что горячка предвещала обращение в вечно голодную тварь. К счастью, обошлось. В этой группе профессионального медика, который специализировался бы на чём-то посерьёзнее простуды. Конечно, глупо списывать людей с хотя бы таким, не очень-то углублённым, но всё-таки медицинским образованием со счетов. Потому что не просто каждая жизнь на вес золота, но и каждое умение. Каждый важен. Но, мать его, должное лечение на то и должное лечение. — Хей, — выдыхает Пак и улыбается, пару раз щёлкая пальцами перед глазами, — видишь чётко? Как себя чувствуешь? — Будто меня пропустили через мясорубку. Мягкий смех разрезает образовавшуюся тишину так же, как солнечные лучи прорезаются сквозь хлипкие жалюзи: — Ты напугал меня. Совсем немного, — добавляет спешно Джей и руку не отпускает. До сих пор. Младший неуклюже пытается принять сидячее положение, однако терпит неудачу из-за пульсирующей боли, отдающей в плечо, лопатку и шею. С губ срывается стон, а затем — шипение вперемешку с матом. Бывший актёр тут как тут — спешит на помощь, удерживая за талию и под локоть здоровой конечности. Чонвон ненавидит ощущение никчёмности. Хмуря глядя на руку с отрубленными фалангами пальцев, после переломанную, а теперь ещё и простреленную в области плеча, он заранее не питает особых надежд на полное выздоровление. Перелом сделал конечность менее подвижной, что ли. Сейчас и вовсе, как и дважды «до», рука стала эпицентром боли и напоминаем о том, что стоило бы быть внимательнее. Впрочем, как? Ответственность за первое происшествие целиком и полностью лежала на Чонвоне, бесспорно. Второе — исход аварии вряд ли кто-нибудь сумел бы предугадать. Третье и нынешнее положение — пожалуй, снова винить стоит исключительно себя. И что, блять, дальше? Не слишком ли частыми стали блуждания по лезвию бритвы? Чонвон не хочет отчаиваться — не после того, как ему оказана помощь. Но на подкорке сознания упорно маячит мысль: «Ты сам приносишь проблемы: себе и другим». Мозг как назло проецирует не самые красочные моменты из прошлого: как снаружи — на территории — психиатрической больницы раздаются выстрелы, а потом Нару хватают и увозят ублюдки, дорвавшиеся до вседозволенности; как из-за Чонвона кусают подростка-японца, который его же и пытается спасти, убегая в ночь.

чёрт-чёрт-чёрт.

Сердце барабанит в клети рёбер. Под веками неприятно жжёт, а дышать в ровном темпе становится труднее. Помимо прочего, выражение лица Ина в последнюю встречу и то его неловкое прощание пулемётной очередью пронизывает тело. Чонвон близок к самой настоящей истерике — это невыносимо. Его хватает только на сохранение относительного внешнего спокойствия и на то, чтобы произнести сдавленно, вытянуть из глубин самой души: — Спасибо. — Тебе не за что меня благодарить, — качает головой Джей. — Но пообещай мне кое-что. Пообещай это и, сделай одолжение, никогда не нарушай своё слово. Если это не относится к многострадальной руке, то что? Вайолет прокомментировала, стоило ей услышать обо всём, что с ними приключилось, и бегло осмотреть рану: «Высока вероятность, что движение может быть навсегда. Но я попробую, клянусь, сделать максимум». И подобный вердикт не являлся чем-то шокирующим, потому что Ян-старший старался не разочаровываться и верить в долбанного Иисуса. Но убеждать себя, вместо окончательной потери контроля над здравым смыслом, что Бог таким образом закаляет, делает сильнее?.. Бред. Бездомные не успели объяснить или всего-навсего рассказать, какой прок было молиться после начала конца. Даже любопытно: что сказала бы Зела на обвинения в сторону её любимого Бога? Что так изначально было задумано? — Что пообещать? — младший облизывает нижнюю губу. — Жить. Чонвон на миг пребывает в растерянности. Просить что-то такое в настоящем времени естественно, как и невероятно глупо. С той точки зрения, что нельзя давать обещаний, которые не можешь исполнить, сколько бы ты ни старался. Слишком много переменных и «но». — Это мы все и делаем, нет? Джей, мне тяжеловато понять, о чём ты говоришь. — Иногда мне кажется, что живёшь, потому что надо, — короткая пауза длится маленькой вечностью, если смотреть на одного конкретного человека и словно подмечать в его внешности новые и новые детали. — А не потому что хочешь. Губы размыкаются — возражения вот-вот слетят с языка. В итоге, Чонвон передумывает отрицать что-либо: потому что выглядит всё именно так. Может, даже и славно, что судьба брата доподлинно неизвестна — это означает, что надежда действует точно топливо. Чонвон питается надеждой. Под ногтями чисто-чисто — нет комков земли, сами ногти аккуратно подстрижены. Волосы не лезут в глаза. «Больничная» одежда состоит из пижамы и штанов, а не из того, что не стирается неделями и жутко пахнет из-за пота, гнилой крови мертвецов. Чонвон живёт здесь лучше, чем снаружи, невзирая на инцидент в церкви. И всё равно: — Если я скажу, что хочу найти брата. Что живу ради этого, — глаза в глаза, — что тогда? Суть всего лежит на поверхности, она кристально чиста: этого мало-мало-мало. Танака Хани, вопреки расхожему мнению об его наглости и чрезмерной избалованности, будто бы готов… на большое путешествие. Готов искать дальше, если поиски будут направлены на воссоединение с членами их первоначальной группы. Почему? Чонвон не понимает — и не уверен, что надо. Каковы шансы на успех? Блять, это и звучит абсурдно, не говоря уже о претворении задумки в жизнь. И нет ни малейшего понятия, как избавиться от самоубийственной жажды рвануть в то самое место, где Джей впервые заметил японский символ. От желания отыскать людей, оставляющих данный характерный знак, и проверить у них поимённо важных для себя, дорогих. Потому что группа Печати подбирала выживших детей, а брат был ребёнком, несмотря на высокий рост и не такое уж и щуплое телосложение. Они могли его забрать, как забрали детей из-под крыла Дженнифер. — Зависит от того, каким путём ты собираешься следовать. — Мы не добрались до места с Императорской печатью, которую ты видел, — напоминает Ян, подбирая фразы. — Хани предположил, что лидер — японец. Это логично. Как и логично, что они могли помочь кому-нибудь из наших. Джей потирает лицо: — Давай поговорим об этом, когда ты полностью поправишься? Вместе. Втроём: ты, я и мелкий поганец. Составим нормальный план и не будем забывать о надобности держать ухо востро, то есть иметь несколько запасных планов и так далее. Лады? — Я не прошу тебя следовать за мной, как и не предупреждаю, что… — Чонвон, — перебивает Пак с нажимом. — Что, хён? «Хён» самого же режет по ушам. — Если второй выжил и он — член группы с Печатью, что тогда делать? Меня он стопроцентно запомнил. Возможно, твоё лицо успел рассмотреть… Подумай об этом, — Джей встаёт с края постели, чтобы наклониться и оставить на лбу младшего целомудренный поцелуй. — Но сперва отдохни. Мелкий весь извёлся: как обычно называл нас дебилами и кусками нерационального мусора. Короче, переживал сильно. Пожалей его нервы. Чего кроме стоило бы ожидать от подростка, не умеющего правильно выражать признательность? Посмеиваясь, Пак покидает комнату и обещает вскоре принести обед. Ян вынужден игнорировать тянущее чувство на уровне желудка и покорно завалиться на бок, не тревожа раненную конечность и не оставаясь предельно осторожным. Чонвону нравится «человек с экрана». Чонвону не нравится, почему это так.

***

— Это не настоящий пистолет. — Я в курсе, — бросает японец, — но я хочу научиться. Чтобы потренироваться: прицеливаться, стрелять и прочее… Однажды мне придётся защищать себя или других чем-то понадёжнее отвёртки и биты. Объективно: физически я слабый. Чонвон автоматически осматривает Хани с ног до непослушных чёрных волос и чёлки, лезущей в по-кошачьи зелёные глаза. Кивает едва заметно, соглашаясь с аргументами щуплого и низкого паренька, кто всё ещё напоминает хрупкую девочку-подростка. Если быть честным, Ян безмерно уважает твёрдую оценку парнем собственных способностей. Потому что иммунитет против укусов и царапин, нанесённых ходячими мертвецами, не означает иммунитет против потери крови, заражения или шальной пули в сердце. У Танака есть существенная фора, однако нет бесконечного запаса жизней. Подросток редко что и когда просит, тем более, не имея на это весомых причин. Отчего-то думается, что не надо узнавать, откуда у него спринговый пистолет и «патроны» к нему. Против ходячих это — фактически ничто, ведь стрелять в них пульками равносильно тому, что кидаться маленькой щебёнкой. Зато для тренировки подойдёт — не так шумно и не так опасно, если возникнут недоразумения. — Предлагаешь выйти наружу? Танака пожимает плечами: — Понятия не имею. Предлагай альтернативу. Вздох — и непонятно чей. Спустя полторы недели после обретения статуса больного, Чонвону самому становилось тошно находиться за забором и не заниматься ничем. Разумеется, снаружи (неподалёку от общины) есть место с отличной видимостью и относительно безопасное. Деревья растут не так густо, поэтому приближение мертвецов станет заметно. Ян предлагает встретиться через десять минут возле красных, то есть северных ворот, и выйти наружу через «официальный» чёрный выход. Сегодня там должны дежурить те, с кем можно договориться. Незачем лишний раз светиться и оповещать посторонние уши (которые мгновенно донесут информацию до лидера), иначе могут не так понять. Напряжение витало в воздухе. Или это Чонвон окончательно потонул в скверных воспоминаниях. Покидать пределы общины официально не запрещали, но любые несанкционированные вылазки относились к чему-то потенциально опасному для окружающих. Вдобавок, после рассказа о столкновении с двумя ублюдками, Триша и её правая рука — Тревис — порядком заволновались и приказали отложить далёкие поездки. Как обычно: без пояснений. С импровизированной вышки, которая и в высоту-то всего-навсего чуть более полутора метров, Карен машет в знак приветствия. Макклейн не повезло приехать в отпуск к дальним родственникам и не успеть вернуться на самолёте в Ирландию за пару дней до объявления тотального локдауна. — Куда это вы? — спрашивает отсиживающийся под шезлонгом Долан и опускает солнечные очки на кончик носа. Лгать не имеет смысла. Хотя бы по причине, что Макклейн призналась, когда удалось с ней поболтать наедине и откровенно: «Я планировала проверить Вашингтон, когда всё уляжется или станет более-менее ясно. Изначально ходили слухи, что там ведутся изучения по происхождению вируса, разрабатывают методы борьбы… Муть и что-то типа слепой веры, ага. Но привлекательнее, чем ничего. Я по жизни авантюристка, Чонвон». Долан Ванн же был надёжным человеком — и заодно не имеющим с общиной крепкой связи. Нет, он ценил безопасность и комфорт, однако тайно лелеял надежду, что его родственники из Лос-Анджелеса могли остаться среди живых. У них была моторная лодка. Всех объединяла надежда — никто её не видел, но отчётливо ощущал и знал, что та была. Как грёбаная гипотеза. — Просит научить стрелять, — поясняет Ян, кинув на притихшего и смурного подростка. — Если что — резиновые пульки. — Тогда лучше выйти к Ранчо, — подсказывает женщина. Ванн поддакивает: — Как раз валялись несколько пустых ржавых банок… Лола раньше тренировалась стрелять там. Небольшую дверцу в заборе, открывающуюся изнутри, они отпирают и просят вернуться в течение получаса. Чонвон заверяет, что так и будет. «Ранчо» обозвали границы участка старика, к счастью, скончавшегося ввиду преклонного возраста значительно раньше, чем умершие начали поедать себе подобных, но живых. Дом практически сгнил, его содержимое не представляло особой ценности: разбитые стёкла, дыра в крыше, гнилой пол. По факту «Ранчо» — не что иное, как обыкновенные поперечные перекрытия из деревянных жердей, благополучно догнивающих без должной обработки. Лола (согласно рассказам, потерявшаяся на одной из вылазок ещё осенью) расставляла на перекрытиях банки из-под консервов и по ним училась обращаться со спортивным луком. Лучницей она, кстати, стала неплохой. Из последней одиночной вылазки девушка не возвратилась, но как бросила Макклейн: «Её не нужно оплакивать». «У неё были свои причины не оставаться», — вместе с этим звучало туманно. И на большую откровенность надеяться не стоило. До ранчо идти около семи-десяти минут. Чонвон крепко удерживает мачете, косясь на подростка. Пение птиц, шум ветра и шелест растительности под ногами. Солнце беспощадно жарит, ведь на небе ни облачка. — Есть мысли по поводу иммунитета, Хани? — Нет, — прилетает тут же. — А ты и твой бойфренд что-нибудь надумали? — Про тебя он не знает. — Да? — парень недоверчиво выгибает бровь и смотрит на Чонвона, как на прокаженного. — Почему ты не рассказал? Почему? Чонвон закусывает изнутри щёку и не знает, что в таком случае обязан ответить. Зачем скрывать такую информацию, если Джей был вовлечён в секрет с работницей детского образовательного учреждения? Если стрелял ради него, убивал ради него? — Ты капец какой странный, — заключает Хани в привычной манере: язвить через каждые два-три слова. — Иногда мне кажется, что у тебя какие-то проблемы с головой не из-за апокалипсиса, а, типа, как на постоянной основе. Ян сглатывает, проговаривая севшим голосом: — Мой единокровный брат был аутистом. «И его смерть была чудовищна, как и смерть моей бабушки, отца и мачехи…». — …Ну, многое объясняет. Прошу прощения, — последнее вылетает смущенно, стыдливо даже как-то. Танака потупляет взгляд и вырывается вперёд, чтобы расставить ржавые банки на устойчивые участки ограждения. Урок проходит спокойно. Чонвон учит японца более-менее хорошей стойке для стрельбы, помогает прицелиться. Хани неплохой ученик, и его можно назвать довольно метким. Вероятно, условная координация и правильные расчёты в расстоянии, в том числе «примерно», — залог длительного профессионального занятия необычным спортом. Чтобы кататься на доске по уровню с мастерами, надо иметь мозги; инстинкты. Когда последняя пулька оказывается выпущенной в цель, Хани опускает руки. Неожиданно утирает кулаком скулу, пускай признаков слёз, как и предпосылок для них, нет. После признаётся на уровне слабой слышимости: — Ты пожалел, что взял меня в ту поездку? Было бы хорошо, если бы жалел, — отвечает сам же, хмыкнув. — Тогда слизень находился бы здесь — с тобой. Вместо меня. Это не та тема, которую хочется обсуждать. В равной степени и не то, что стоит спрашивать. — Никогда. — Брехня, — шипит пацан и убирает пистолет за пояс джинсовых бриджей. — ...Окей, сделаю вид, что поверю. У меня всё равно нет выбора, потому что я никому не нужен. У тебя хотя бы есть твой бойфренд. Пальцы так и замирают в воздухе — попытка взять японца за плечо и убедить, что в мыслях нет ничего подобного, рассыпается песочным замком. Из-за выстрела. Навострив уши, словно ищейка, Чонвон пытается распознать источник звука. И при повторном выстреле, расползающимся эхо по окрестностям, понимает: это из дома. Короткий взгляд на Хани — парень белее мела, и его сузившиеся зрачки запускают цепную реакцию. Ветки хлещут по лицу. Чонвон проходил это. Знает, каково на вкус это-самое-чувство, к чему оно в конечном итоге приводит. К смертям, страданиям и потерям. Кто-то хватает его за капюшон толстовки без рукавов и тянет назад, прежде чем он и Хани выбираются из перелеска. В следующее мгновение раздаётся оглушительное «бам!». В дежурившего на вышке Долана выпускают несколько пуль — и тот пока что живым падает за забор. Тело кулем приземляется в низкую траву, а после ходячий, пришедший на шум с дороги, садится на колени и вгрызается в него, как голодный пёс в сочный кусок мяса. Картина настолько нереалистичная и дикая, что Чонвон не чувствует, как сильно ногти подростка впиваются в его руку. Не замечает, как его самого активно прижимает к траве женщина, от которой пахнет кровью. Бам-бам-бам. До ушей доносятся обрывки фраз, нервным шёпотом протараторенные Макклейн. Промелькнувший на вышке бритоголовый незнакомый европеец критичным взором обдаёт местность, чтобы через секунду скрыться. Чужак. Запах крови забивается в ноздри, сама алая жидкость впитывается в ткань. Залезает под кожу. «Триша мертва», — пульс отбивает чечётку, и что-то тяжёлое вновь ложится на грудь. Калейдоскоп воспоминаний заворачивает в себя коконом — и куколка не превратится в прекрасную бабочку. Из неё выберется уродливое, клацающее челюстью и пахнущее смертью. То, что опять сломает кости, отберёт часть плоти и отправит обратно — на грань. Нападение средь бела дня на группу из пяти десятков человек: они либо безумцы, либо группа, чья численность и арсенал превышает как минимум в полтора раза. Ещё два имени людей, кого Чонвон успел запомнить. Ещё больше ненужных, но важных пояснений о том, что с этой группой ранее кто-то сталкивался, поэтому соваться на территорию общины, — как подписывать себе приговор на вероятность попасть под горячую руку. Под акт мести. «Мне очень жаль, Чонвон», — говорит Макклейн и, отпрянув, прижимает ладонь к животу. Красное на белом видно настолько хорошо, что наполовину переваренный завтрак подбирается к глотке. Карен ложится на спину, часто-часто дыша. Не укус. Макклейн отрицательно качает головой и зажимает рану сильнее. Её длинные каштановые волосы спутаны, на предплечье красуется длинная полоса, как если пуля проходит по касательной. — Мне очень жаль, — повторяет Карен. Чонвон знает, что это означает.