Раздень меня до ярости

23 декабря. 14:34. Тихо. Дышать — можно. Музыка звучала негромко. Что-то акустическое, приятное. Её любимый плейлист на зиму — тот, что она называла «без мыслей». На плите — томился соус. Макароны уже были готовы. Запах — уютный. Тепло. Она была в лёгком худи, с засученными рукавами. Ноги босые. Пол — тёплый. Дом — её. И на секунду — казалось, что жизнь тоже. С того дня прошло слишком много времени. Осень. Лес. Машина. Дождь. Его рука на затылке. Всё это — где-то там. В другом теле. В другой памяти. Сейчас — декабрь. И через несколько дней будет Новый год. И снег уже падал третий день подряд. Он налипал на подоконники, лепил нежные комья на стекло. Она не смотрела в окно. Смотрела на тарелку. Потом — на руки. Левая ладонь. Шрам. Еле заметный. Но она его знает. От наручников. От него. Минхо. Имя больше не звучало в её голове как боль. Скорее — как камень. Холодный. Тяжёлый. Старый. Он не нашёл. Не пришёл. Не стучал в дверь. Не появлялся за спиной в магазине. Значит — хорошо. Наверное... Она меняла многое. Имя. Волосы. Местоположение — дважды. Теперь она жила в городке, где никто не задавал вопросов. Где всё было проще. Почта, рынок, кофе на углу. Женщина по соседству, которая каждый день подкармливала уличного кота и звала его Снежок, хотя он был чёрный. И всё это было её жизнью. Новой. Собранной. Заново. Но не начисто. Потому что внутри — осталась старая. Где был он. За эти годы изменилось многое. Был парень. Вернее, мужчина. Хороший. Наверное. Он не задавал вопросов. Писал, ухаживал, звал в кино. Он даже однажды обнял её, и она не оттолкнула. Но и не ответила. Потому что — нельзя. Потому что внутри всё ещё кто-то другой. Потому что где-то там, в глубине: он. Минхо. Цепи. Руки. Шепот. Кровь. Она села за стол. Сделала глоток воды. Подвинула еду. И снова взгляд на руку. — Ты справилась, Элин. Всё хорошо. Но кто сказал, что "хорошо" — это навсегда? Потому что иногда… в отражении в окне она замечала — не себя. И это чувство не отпускало. Особенно сегодня. В 14:34 23 декабря дверь была закрыта. Окна — целы. Замки — проверены. Телефон. Один человек. Один призрак. Экран загорелся, вибрация, вспышка света. Имя: Джеймс. Она не двигалась. Только смотрела. Простой звонок — как щёлчок. Как хруст костей, когда резко потянуть шею. Он больше не казался нужным. Он не был частью. Не знал, не чувствовал, не видел, как шепчет человек, который может разрушить тебя, и ты всё равно тянешься ближе. Минхо. Имя всплыло без разрешения. Как будто в комнате стало тесно. Как будто что-то подошло сзади и молча положило руки ей на плечи. Она откинула голову назад. Закрыла глаза. Вдохнула. Он бы не пришёл с криками. Он бы пришёл с лаской. С глазами, в которых тебя больше, чем в тебе самой. Он знал, как держать, чтобы не отпустить. Он знал, как целовать, чтобы ты забыла, где воздух. Он спасал. И он же — топил. И это чувствовалось… как дом. Джеймс звонил ещё раз. Она выключила экран. Он хороший. Да. Наверное. Но не такой. Не такой, чтобы сломать и собрать заново. Не такой, чтобы сделать из любви — клетку, в которой хочется остаться. Минхо целовал — будто в последний раз. Минхо прижимал — будто враг. Минхо говорил "люблю" — как приговор. И почему-то, именно этого ей иногда не хватало. Она открыла окно. Свежий воздух. Грудь дрогнула. Прошло четыре года. Но сейчас, в этот момент - он будто был ближе, чем когда-либо. И снова — тишина. Но в ней теперь был голос. Его. Где-то вдалеке, или уже… здесь. Вода была горячей. Пена — почти сошла. Тарелки — чистые, аккуратно сложенные в сушилку. Она выключила кран. Провела пальцами по запястью, будто проверяя: живёт ли. В кухне пахло перцем, орегано и — чуть-чуть — мылом. Свет тёплый, жёлтый, не режет глаза. Она вытерла руки о полотенце и медленно пошла к окну. Ноги босые. Пол — всё такой же тёплый. Свитер чуть сполз с плеча, но она не поправила. Смотрела, как снег — вязнет в стекле. Кажется, даже звук в доме стал глухим. И в этом глухом, теплом, приглушённом — она могла почти задремать. Глаза закрылись. Мышцы расслабились. Всё так тихо. Всё так… хорошо. Почти. До того, как... дыхание — на шее. рука — на животе. другая — поверх её. тело — к телу. голос — в висок. — Не шевелись. Они стояли. Она — будто не дышала. Он — дышал за двоих. — М-м. Всё ещё пахнешь, как тогда. Свитер мягкий. Почти как кожа. Она не сразу поняла. Не сразу разрешила себе понять. Мозг не принимал. Но тело — знало. Боль внизу живота откликнулась первой. Знакомо. Старо. Не забыто. Он был здесь. Минхо. Живой. Тёплый. Рядом. Её рука — медленно, почти беззвучно — потянулась к карману. Там, вшит в подклад, спрятан нож. Маленький. Женский. Острый. Для него. Но он знал. Всегда знал. Он поймал её запястье — легко, с почти нежной силой. Поднёс ближе к себе, обнял плотнее. Губы скользнули по её уху. — Не спеши, зайчонок. Мы только встретились. И вот тогда — щелчок. В ней. Внутри. Защёлкнулась память, реальность, всё. Она включилась. Вены — в сталь. Сердце — в молот. Глаза — открылись. Но он всё ещё держал. Он не отпускал. Она дёрнулась. Не резко — хищно. Плечо в сторону, локоть — назад. Рывок бедром, чтобы выскользнуть. Но он — знал. Минхо всегда знал её движения. Знал до того, как они рождались в ней. Он прижал её к подоконнику. Ладони — перекрещены. Живот — к её спине. Грудь — к лопаткам. — Не дергайся. — Тихо. Не как угроза. Как просьба. Как... скучание. Она зашипела. Как дикая. Словно он только что вырвал из неё что-то важное. Рывок — не вышло. Второй — тоже. — Уйди. — сквозь зубы. — Я только пришёл. — он опустил голову ниже, вдохнул в её шею. — Я год... — тишина. Потом: — больше года... не знал, дышу ли. — Мне всё равно. — Она снова дёрнулась — и снова напрасно. Он накрыл их руки своими. Запястья в сталь. Пальцы — в воспоминания. — Скажи, что не ждала. Скажи, что не слышала меня по ночам. Он чуть наклонил её к подоконнику. Стекло — холодное. Под грудью — рама. Плечо открыто, дыхание — прямо в изгиб шеи. Он обнял её чуть ниже — там, где оставались последствия. Боль. — Всё ещё болит? — мягко, почти виновато. Она зажмурилась. Хотелось ударить. Убежать. Исчезнуть. И — остаться. — Уйди... — снова. Но тише. Голос уже не звучал, как угроза. Скорее — как молитва. Он медленно отпустил её руки. Но не отступил. — Зачем нож? Разве я чужой? — Да. — прошептала. — Чужой. Слишком. Он коснулся губами её виска. Лёгко. Почти как извинение. — Я не мог. Тогда. Ты знаешь. — Я знаю, что тебя не было. А я — жила. С шрамом. С тревогой. С призраком. — Я теперь здесь. — Он провёл ладонью по её боку, медленно, будто спрашивал разрешение. — Зачем?.. — она выдохнула. — Зачем вернулся? — Чтобы проверить... Не умер ли я без тебя. Она рванулась ещё раз — отчаянно, как зверёк, что попал в силки. Пальцы заскользили по подоконнику, ногти впились в дерево. Она пыталась хотя бы оттолкнуть его руку с живота — но и это было почти невозможно. Он стоял плотно, не как угроза — как реальность. Он был слишком близко. Слишком настоящий. Его тело было крепче. Сильнее. Спокойнее. А она — дрожала. Злилась. Терялась. Он не сказал ни слова. Только развернул её к себе. Медленно. Уверенно. Правая рука скользнула к её талии, спустилась чуть ниже — к бедру. Он сжал не ткань, не свитер — а кожу. Оголённую. Тёплую. Он чувствовал её пульс. Левой он коснулся её подбородка. Поднял взгляд. Поймал её глаза. Словно ничего другого в этой комнате не существовало. Ни зима. Ни время. Ни боль. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал. Он улыбнулся. Не как извинение. Не как прощение. А как человек, который точно знает: что бы ни случилось — она всё ещё его. Элин выдохнула резче, чем хотела. Грудь сжалась. Щёки вспыхнули. Глаза — лезвия. — Отпусти меня. Сейчас же. Минхо не двинулся. Пальцы на бедре чуть сильнее вжались в кожу — как якорь. Но всё ещё нежно. Всё ещё будто охраняя. — Зачем? Чтобы снова исчезнуть? Чтобы ты опять делала вид, что жива, а по ночам закрывала глаза и вспоминала, как я шептал тебе на ухо? Он наклонился ближе. Дыхание коснулось её губ. Нервы натянулись — до предела. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил. — Да. — быстро. — Лжёшь. — спокойно. Он знал. Знал, как она смотрит, когда говорит неправду. Знал, как сжимаются её пальцы. Знал, что в ней уже начинается та Элин, которая кричала его имя, царапала ему спину, и плакала у него в груди после каждого кошмара. — Ты боишься меня? — Я боюсь себя рядом с тобой. Он закрыл глаза. Усмехнулся. Эта фраза — словно вина, налитая в бокал. Слишком крепко. Слишком красиво. — Я не хочу разрушить тебя снова. — Тогда уходи. — Но я уже здесь. Он посмотрел на неё. В глаза. В самую суть. Голос стал тише, глубже, медленнее. — И если сейчас не остановишь меня — я больше не дам тебе забыть, кто ты рядом со мной. Они стояли лицом к лицу. Близко. Так, что воздух между ними уже не принадлежал никому — он стал общим, отравленным. Он не двигался. Только смотрел — вглубь, в самые потаённые закоулки её злости, боли, предательства. А она... Она смотрела с ненавистью. Такой честной, что ему захотелось её поцеловать прямо сейчас. Но она — первая. Сделала шаг. Рывок. И удар. Прямо в скулу. Сухо. Твёрдо. Пальцы сжались в кулак, не как у девушки — как у бойца. Минхо даже не шелохнулся. Он принял удар, будто знал, что так и будет. Как будто он этого ждал. Она тут же врезала второй рукой — в грудь. Оттолкнула. С яростью. С остервенением. Но его тело — как якорь. Как бетон. Он выдохнул, спокойно, почти лениво. И в следующий миг: одним движением — он поймал её за талию, притянул, посадил на подоконник, раздвинул её ноги, и встал между ними. Прижал — плотно, уверенно, даже дерзко. Руки переплёл с её, ладонь в ладонь, запястья в замок. Смотрел в глаза. И не дышал. — Тебя не было, — прошипела она. — Ты умер для меня. — Тогда ты говоришь с мёртвым, — он медленно наклонился к ней. — Значит, призраков не отпустила. Она вырвалась. Пыталась. Злобно, резко. Но он знал её тело лучше, чем она сама. Снова поймал, на этот раз — за горло. Рука не душила. Она держала. Напоминала. Владела. Её дыхание сбилось. Глаза — ярость. Но в глубине уже теплился страх. И влечение. И прошлое. Она сглотнула. А свободной рукой сжала край его худи. Словно снова хотела оттолкнуть. Но пальцы вцепились в ткань — не отпуская. Он усмехнулся. — Узнаёшь, как пахнет конец? — Я тебя ненавижу. — Ты любишь боль, если в ней я. Она плюнула ему в лицо. Густо. Чётко. Не дрогнув. С вызовом. Он не стёр плевок. Он просто замер на секунду… а потом улыбнулся. — Всё ещё моя девочка. И поцеловал её. Жадно. Без медленного приближения. Без нежности. Губы — к губам. Слюна смешалась с прошлым. С зубами. С яростью. С той самой силой, с которой раньше он рвал ей душу и сшивал её назад. Она забилась в его руках. Царапала. Пыталась вырваться. Но он держал крепко. И только целовал сильнее. Словно хотел выдрать из неё всё, что осталось после него. — Я мечтал прибить тебя за то, что ты ушла, — прошептал он в уголок её губ. — Каждый день. Сжигал, рвал. — Но когда представлял, как ты выглядишь, когда дрожишь… Я знал, я всё равно вернусь. Он опустил руку ниже. К её бедру. Под свитер. Кожа — горячая. Слишком горячая, как у тех, кто не забыл. Она хотела ударить снова. Подняла руку — он поймал запястье. — Хочешь по-настоящему драться, Элин? Он наклонился. К самой её шее. Носом — по коже. Вдох. — Или хочешь сдаться? Она прошептала: — Я больше не твоя. Он улыбнулся, глядя в глаза. Тихо. Почти ласково. — Тогда почему дрожишь? Он снова прижал её к окну. Плотно. Грубо, но не ломая. Он встал к ней вплотную, телом — в тело. Руки — забрал, зажал, не давая ни малейшего шанса вырваться. Она рванулась — только сильнее. Он схватил её обе ладони, заломал их вверх и вбил в холодное стекло. Хрустели её кости, а не его голос. — Тише. Я не для того шёл целый год, чтобы снова слушать, как ты орёшь. Второй рукой он обхватил её горло. Не душил. Нет. Он просто держал. Плотно. Контактно. Пальцы на сонной артерии. Он чувствовал, как стучит её сердце. Как бешено колотится. Значит — живая. Значит — боится. Значит — всё ещё его. Он выдохнул в её висок. Глухо. Со злостью. — Год, Элин. Блять. Целый год без тебя. Без запаха. Без шепота. Без твоих истерик. Я правда настолько ужасен, что от меня нужно бежать, как от чумы? Она усмехнулась. Ядовито. Красиво. Губы изогнулись — почти в оскал. — Конечно. Он замер. — Ты забываешь, Минхо, что я не сломалась. Я — убежала. Потому что ты приковывал меня к кровати. Наручники. Цепи. Или что хуже — тот чёртов подвал. Он моргнул. Раз. Выдохнул. Пожал плечами. Почти лениво. Почти так, как будто это действительно ничего страшного. — Потому что я люблю тебя. Она зашипела. Как зверь. Как бешеная. — Это не любовь, Минхо. Это… Это психопатия. — Так какая я тогда? Он склонился к ней ближе. Лоб — к её лбу. Дыхание — в рот. Рука на горле — крепче. Но всё ещё не больно. Всё ещё только контроль. — Если я псих… То кто ты, Элин, если тебя всё это возбуждает? Она зажмурилась. Её била дрожь. Руки — всё ещё в замке, сдавлены его ладонями. Ноги — разведены, он стоит между, а выхода нет. Он — стена. Гроб. Клетка. Мир. Всё. — Я... ненавижу тебя. — Нет. Он произнёс это, не спрашивая. Констатируя. — Ты ненавидишь, что я всё ещё знаю, где у тебя пульс. Что твоя кожа помнит моё имя. Что ты стоишь, прижатая ко льду, и хочешь, чтобы я… Он не договорил. Он наклонился и взял её губы — резко, на грани насилия. Глухо, глубоко. С рычанием. Так, как целуют не за поцелуй, а за предательство. Он хотел сломать её сейчас. За год. За побег. За чужие руки, которые её, возможно, касались. За всё, что не он. Но она — не сдавалась. Её колено резко пошло вверх — он предугадал, блокнул. Руки она вырвала — но не убежала. Осталась. Злится. Плачет. Дышит. И он снова поймал её за лицо. Глянул в глаза. Безумно. Глубоко. До черноты. — Я псих, Элин. Но я никогда не делал с тобой ничего, что ты не хотела. Даже когда кричала "нет", я слышал — "да". Она кричит: — Ты путаешь желания и страх. Я боялась. Я хотела выжить, не быть сожранной тобой. Он усмехается. Медленно проводит пальцем по её нижней губе. Смотрит, как дрожит подбородок. И вдруг — спрашивает: — Тогда почему ты осталась? Почему не ударила сильнее? Она посмотрела вниз. Рука — сжата в кулак, вцеплена в его бок. Сама не заметила. Не поняла. Минхо опустил голову. Уткнулся лбом в её ключицу. Почти не шепча: — Прости. — Но это единственный способ, которым я умею любить. Он не сразу заговорил. Не сразу пошевелился. Он просто прижался лбом к её ключице, будто снова хотел дышать только ей. Будто всё, что вне этой точки, не существовало. Её тело было горячим. Слишком. Его — дрожало от напряжения. Целый год. Один грёбаный год. Без её запаха. Без вкуса. Без того, как она пахнет страхом и желанием одновременно. Он вдохнул — медленно, до боли в груди. Потом ещё. И ещё. — Ты с ума сводишь. — Всё такая же. Он прошептал это почти с ненавистью. Почти с мольбой. Она дернулась — но не убежала. Он понял: можно. Он опустил руки. Освободил её запястья. Она не ушла. Это было хуже согласия. Это было — сдаться не вслух. Он опустился чуть ниже, уткнулся носом в её шею. Кожа — такая же. Мягкая. С солью, с мылом, с этой тонкой ноткой, которую он помнил даже во сне. — Ты пахнешь… Он не договорил. Просто выдохнул прямо в её яремную впадину. Она вздрогнула. Он почувствовал это кожей, пальцами, дыханием. Она всё ещё реагировала. Он медленно опустил руки вниз. Провёл по её талии, скользнул к бёдрам. Обе ладони — на её ногах. Он обхватил их, обнял, сжал. Она ахнула — едва слышно. Но он слышал всё. Он смотрел на неё снизу вверх. В упор. В глаза. Без слов, без вопросов. Как будто спрашивал только пальцами. Руки пошли вверх. Ткань — еле касалась кожи. Он изучал её бедра — не как мужчина. Как солдат, вернувшийся на поле боя. Он знал каждый шрам. Каждую впадину. Каждую точку, где она начинает терять контроль. Он остановился у внутренней стороны бедра. Большие пальцы — чуть сильнее вжались. Она дернулась. Снова. Он знал. Помнил. Узнавал. — Всё такая же… — шепчет. — Но теперь я хочу каждую тебя снова. С нуля. Как будто никогда не знал. Она не ответила. Но пальцы её сжались в его худи. Снова. Инстинкт. Он понял. Пальцы пошли вверх. Талия. Ребра. Живот. Он дышал тяжело. Как будто боролся. С ней? С собой? Или с тем, что он чувствует — уже не разъять. Она впервые посмотрела ему в глаза по-настоящему. В гневе. В слабости. В тоске. — Я не твоя, Минхо. Он усмехнулся. Медленно. Почти нежно. Почти жутко. — Тогда почему твои колени дрожат? Окно за её спиной было ледяным. Ребристое стекло холодом прожигало кожу сквозь тонкую ткань. Она чувствовала каждую неровность — затылком, лопатками, позвоночником. Он снова прижал её. Молча. Без лишних слов, без ярости — только тяжёлое дыхание и руки, сильные, решительные. Она сопротивлялась. Коленом, плечами, локтем. Инстинктивно. И всё же — не до конца. Было в ней что-то странное сейчас, будто сама себе не верила. Он молчал. Даже не пытался остановить её. Просто смотрел. А потом — рывок. Резко. Он прижал её сильнее, всем телом. Она не успела отпрянуть. Он наклонился к её шее. Горячее дыхание. Её кожа дрогнула. Язык. Он провёл им медленно, от ключицы вверх, по линии артерии, прямо к уху. Туда, где пульс. Где кровь близко. Где невозможно остаться в себе. Она замерла. Перестала двигаться. Будто выключилась. Мир исчез. Звуки ушли. Слов больше не было. Только он. Только язык на её коже, дыхание у виска, его губы, осознанно прижимающиеся к тому месту, где она живёт. Он поцеловал её шею. Там, где стучит. Где она хрупкая. Потом поднял глаза. Смотрел долго. Прямо. Глубоко. Спокойно. Как будто у него внутри была не буря — а полный порядок. — Тебе нужно, чтобы я ещё что-то сказал? — голос у него был низкий, не громкий, но в нём было всё, — Чтобы ты наконец приняла, что ты — моя? Она не ответила. Не могла. Смотрела. Молча. Всё в ней сжалось. Всё сбилось. И в то же время — наоборот, раскрылось. Тепло пошло по телу, медленное, тяжелое, как сироп. Сердце стучало где-то в ушах. Она просто смотрела. Боже, как же он красив. Каким бы он ни был. Каким бы он ни стал. Злой, измученный, усталый, покрытый чужой кровью, с синяками, со ссадинами — он был до безумия красив. Особенно сейчас. Он весь перед ней. Шрам — пересекает левую бровь, немного кривит линию лица, но только подчёркивает взгляд. Этого шрама не было раньше. Она бы запомнила. Он свежий, ещё бледный, но уже навсегда. Нижняя губа треснута сбоку. Порвана. Неровная. Чуть опухшая. И всё равно — она могла бы смотреть на его губы вечно. Как он не улыбается. Как напрягается челюсть. Как он дышит. Как он смотрит. Он всё ещё не говорил ничего. Не торопил. Не шевелился. Он дал ей время. Она провела пальцами по его щеке. Медленно. Словно в первый раз. Коснулась шрама. — Что это? — спросила она почти беззвучно. Он не ответил. Просто моргнул. Но взгляд не отвёл. Он смотрел на неё, как будто в ней было что-то, чего он давно искал. И вдруг, после этой тишины, после боли, после прикосновений, после укусов и поцелуев, после всего, что между ними случилось — он чуть улыбнулся. Почти незаметно. Никакого вызова, никакой злобы. Не хищно. Не жёстко. А по-доброму. Настолько по-настоящему, что её будто прибило к полу. Она впервые увидела это в нём. Эту мягкость. Эту внутреннюю нежность, которая там, глубоко, за всем, что он собой прикрывал. И она вдруг поняла: эта улыбка — страшнее любого его гнева. Потому что с ней она сдалась. Полностью. И даже если он её отпустит — она уже не уйдёт. Она шагнула назад. Совсем чуть-чуть. Не убегая — нет. Просто отступила. Пяткой зацепила плинтус. Холод стекла всё ещё обжигал спину, но она не думала об этом. Он смотрел. — Опять? — спросил он. Спокойно. Не в упрёк. Почти ласково. Она ничего не ответила. Губы приоткрыты, дыхание медленное, будто каждый вдох давался ей с усилием. Опустила руки вниз. Не прикасаясь к нему. Не хватаясь. Как будто руки больше не её, как будто больше нельзя. Он не тронул её. Не схватил. Не прижал. Просто стоял. Близко. Тело — перед ней. Тепло — рядом. Но не держал. Он чуть опустил голову и провёл пальцами по её ногам. Сначала едва, едва-едва — как будто мимоходом, как ветер. Потом — чуть настойчивее. Большим пальцем — вверх. До колена. Потом вниз. Потом снова вверх. Она отвела взгляд. Не выдержала. Глаза — вниз, в пол. Как будто в себе. И только в голове, не вслух, без слов: "И правда." Всё, что он с ней делал — было заслужено. И цепи. И крики. И шрамы на запястьях. И все слёзы, все бессонные ночи, всё, от чего она думала сойти с ума — всё это было правильно. Она знала. Она всегда знала. Но не признавала. Она сломала его первой. Погасила. Разбила. Без сожаления. И просто ответила. Он не мстил. Он отвечал. И она — приняла. Молча. Без крика. Без прощения. Он всё ещё рядом. Какой бы сучкой она ни была, как бы жестоко не предала, как бы холодно ни смотрела ему в глаза тогда — он всё ещё здесь. Стоит перед ней. Смотрит. Дышит. Он всё помнит. И всё равно — касается. Молчит. Ждёт. Она сглотнула. Слишком громко. Её сердце билось так сильно, что казалось — он должен это слышать. Он всё ещё скользил пальцем по внутренней стороне её бедра. Но легко. Почти без прикосновений. Она приподняла взгляд. Тихо. Осторожно. А он уже смотрел. Смотрел так... будто простил. Или не хотел больше помнить. И когда она уже не могла больше — не выдерживала этой тишины, этого ожидания, этой близости — он улыбнулся. Той самой. Тихой. По-доброму. По-человечески. Улыбкой, в которой не было боли. Только она. И в этот момент она захотела заплакать. Но не от страха. А от того, что он всё ещё здесь. И уже никуда не уйдёт. Она молчала долго. Может, слишком долго. Но он не торопил. Он просто стоял — рядом. Ждал. Никаких приказов. Никаких слов "скажи". Только тепло — его присутствия. И лёгкое движение пальцев по ткани её свитера. Потом — чуть выше, по коже. Но всё это уже не имело значения. — Я боюсь, — прошептала она. Тихо. Почти беззвучно. Он не пошевелился. Не дёрнулся. Не засмеялся, не выдохнул резко — как могли бы другие. Он слышал. Он просто услышал. Она не смотрела. Глаза были всё ещё вниз. — Это… неправильно. — Слова будто падали с губ, разбиваясь. — Всё, что мы делаем. Всё, что сделали. Это не… это не должно быть так. Он не ответил сразу. Тишина. Обычная. Живая. Он не стал тянуть её за подбородок. Не стал приказывать посмотреть на него. Он просто — наклонился. Склонялся всё ниже, пока её взгляд не наткнулся на его. Он подстроился. Под неё. Под эту хрупкую секунду. — С чего ты взяла, что должно быть "правильно"? — тихо. — Кто вообще решил, что правильно — это лучше, чем "по-настоящему"? Её горло сжалось. Она сглотнула, но ком не исчез. — Мы… мы всё сломали, — прошептала она. — Я сломала. — И я, — ответил он. — Я не лучше. Я не святой. И ты не ангел. Он всё ещё смотрел. Так близко. Так прямо. — Но мы оба… здесь. Она чувствовала, как внутри снова поднимается то странное — как дрожь в груди, как слабость, но не от страха. От правды. — Ты ненавидел меня? — прошептала она. Он не отводил взгляда. — Да. Пауза. — До тех пор, пока не понял, что ненавижу себя рядом с тобой сильнее. Её дыхание сбилось. Он продолжал: — И всё равно возвращался. Каждый раз. Даже когда не хотел. Даже когда было больно. Она вдруг выдохнула — громко. Как будто держала это в себе целую вечность. — Я не заслуживаю, — начала она, но он прервал, мягко, но резко: — Заткнись. Она замерла. — Не смей говорить это. Ты здесь. Ты стоишь передо мной. Ты дышишь. Ты чувствуешь. Он прижал лоб к её лбу. Почти невесомо. — А значит — заслуживаешь. Она прижалась лбом в ответ. Закрыла глаза. Впервые — не чтобы спрятаться, а чтобы просто быть рядом. Он выдохнул в её волосы. И медленно, очень медленно обвёл её лицо пальцами — не как что-то своё, а как то, что страшно потерять. И когда она снова открыла глаза — он всё ещё смотрел. И снова — та самая улыбка. Человеческая. Не мужская, не хищная, не победная. Просто — живая. Словно он впервые понял, что теперь она действительно его. Его губы — рядом с её. Так близко, что дыхание становится общим. Он не прижимается. Пока. — Я до сих пор хочу тебя убить, — тихо. Голос почти ровный. — За то, что ты опять сбежала. Она не дёрнулась. Не испугалась. Просто выдохнула в ответ: — Мне было больно. И это было не оправдание. А признание. Он смотрел на неё, как будто взвешивал. Каждую её эмоцию. Каждое слово. И всё же — медленно наклонился. Коснулся губами её губ. Только касание. Без жадности, без языка. Просто поцелуй, как точка — за их прошлым. Потом — голос, чуть хриплый: — Хватит. Забудь, слышишь? Всё, что было. Мы не там. Мы здесь. Сейчас. Она молчала. Скользнула головой к его плечу. Прижалась. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Рука сама легла на её спину. Не как захват — как крепление. Прошло, может, полминуты. Может, больше. — Ты опять меня привяжешь? — вдруг спросила она, глядя в пол. Он не сразу ответил. Выдохнул. — Замолчи, — сказал мягко, почти с улыбкой. — Просто молчи, зайчонок. Она сжала губы, но не выдержала: — А если серьёзно? Пауза. Длинная. И только потом — его голос: — Да. Привяжу. Она снова замерла. — Потому что ты опасная. Потому что ты сбегаешь. Потому что мне не нравится, когда моё пытается исчезнуть. И потом, уже ближе к уху: — А ещё потому, что я хочу взять тебя в кровати. Медленно. Жёстко. Так, чтобы ты не могла дёрнуться даже на сантиметр, пока я трахаю тебя как хочу. Она вскинула взгляд. Не от страха — от огня внутри. Пальцы сами сжали его худи. Сильно. — Минхо… — выдохнула. — Ты извращенец. Он усмехнулся. И снова — тот взгляд, снизу вверх. Опасный. Но теперь с той самой, его личной нежностью. — Только с тобой, зайчонок. Только с тобой.