Раздень меня до ярости

Свет пробился сквозь тонкую ткань занавесок — прямой, резкий, как напоминание, что ночь закончилась. Минхо моргнул, не сразу понимая, где он. В голове тишина. Никаких голосов, никаких мыслей — только дыхание рядом. Элин. Она спала, повернувшись к нему спиной, и держала его руку. Неосознанно. Пальцы — почти переплетены. Её живот мягко поднимался в такт дыханию. Он смотрел, не двигаясь. Мир снова стал простым: она дышит — и значит, всё ещё здесь. Минхо чуть крепче сжал её пальцы, ладонь на её коже. И в этом простом движении было всё — страх, покой, собственность, благодарность. Он осторожно приблизился. Его нос коснулся её волос. Запах. Солнечный, чуть тёплый, не от шампуня, а от неё. Он выдохнул. Тяжело. Сдержанно. Ещё чуть ближе — и, кажется, потеряет контроль. «Блять…» — подумал он. — «Ещё чуть-чуть — и я тебя съем». Но не двинулся. Просто остался так — носом в её шее, дыханием на коже. Он не хотел разрушать момент. Даже если знал, что он не продлится. Свет становился ярче. В комнате пахло чем-то новым — не страхом, не прошлой ночью. Покоем. Он двинулся чуть ближе, машинально. Губы сами нашли её плечо. Сначала — просто коснулся, потом ещё раз. Дольше. Она вздохнула, не просыпаясь, и сильнее прижала его руку к животу. Минхо тихо усмехнулся. — Угу… вот теперь не отпущу. Её ресницы дрогнули. — Это угроза? — сонно, едва слышно. — Нет, констатация, — ответил он, всё ещё в волосы, чуть хрипло. Она поворачивается, не открывая глаз. Теперь они лицом к лицу. Почти. Между ними несколько дыханий — и столько всего недосказанного, что воздух будто густеет. — Ты опять смотришь, — шепчет она. — А ты опять делаешь вид, что спишь. Она чуть улыбается, не открывая глаз. — Угу. Потому что если открою, всё станет настоящим. — И что в этом плохого? — Не знаю… просто страшно. Он не отвечает. Смотрит. В его взгляде нет ни контроля, ни прежней жесткости — только что-то вроде растерянного интереса. — Ты вообще спишь, когда-нибудь? — спрашивает она. — Когда есть смысл. — А сейчас? — Сейчас… есть. Он обнимает её сильнее. Не как собственник, а как будто держит то, что боится потерять. Она лежит, слушает его дыхание у себя над ухом, чувствует его тепло, и впервые за долгое время в этом нет угрозы. Только тишина. Несколько минут они просто дышат. Он чуть двигает пальцами у неё на животе, будто проверяя, здесь ли она. Она тихо смеётся. — Щекотно. — Потерпи, — бурчит он. — Проверка на реальность. Пауза. — Минхо? — Мм? — Если я уйду — ты что сделаешь? — Пойду за кофе. Она приподнимает бровь. — Серьёзно? Он улыбается. — Ну а что, ты же всё равно вернёшься. Он говорит это спокойно, без уверенности, без нажима — просто как человек, который верит в то, что говорит. И от этого становится неловко. Она смотрит ему в глаза — долго. — Ты слишком спокоен. — Потому что если снова начну волноваться, ты сбежишь. — Возможно. — Вот поэтому и молчу. Он снова притягивает её к себе. Не слишком крепко, просто чтобы почувствовать, что она — живая, рядом. — Минхо… — М? — Я хочу просто... пять минут. Без вопросов, без всего. — Договорились. Пять. — Секунд? Он усмехается. — Если секунды длинные — пойдёт. И они лежат. Ни слов, ни обещаний. Только дыхание, запах её волос и лёгкое ощущение, что где-то за пределами этой комнаты всё снова рухнет. Но пока — нет. Она повернулась на бок, медленно, будто боялась потревожить воздух. Минхо лежал на спине, глаза закрыты. Но она знала — не спит. Он никогда не спит, когда рядом кто-то может уйти. Элин подалась ближе. Сначала осторожно — кончиками пальцев к простыне, потом плечом, потом щекой к его шее. Тепло. Запах. Пульс под кожей — ровный, но слишком частый, чтобы быть спокойным. Он не шевелился, но подбородок поднял, чуть-чуть, будто приглашая. И она прижалась крепче. Не от желания, не от страсти — от того, что в груди щемило. Так тихо, что даже дыхание казалось громким. «Господи, я ведь клялась, что больше не смогу вот так…» — пронеслось в голове. Но тело не слушалось. Оно помнило его лучше, чем разум. Его пальцы нашли её плечо — неуверенно, почти извиняясь. Она не отодвинулась. Только выдохнула, коротко, почти устало. — Уже светло, — сказала она, и в голосе дрогнула тень улыбки. — Угу, — ответил он, не открывая глаз. — И что. — Надо вставать. — Зачем? Она чуть отстранилась, глядя на него сбоку. — Потому что день начался. — А если я хочу, чтобы ещё немного было “вчера”? Она молчала. Секунда — две — и в этой паузе было всё: страх, нежность, растерянность. Он наконец открыл глаза. Взгляд — не острый, не опасный, просто уставший. — Ты опять усложняешь, — сказала она тихо. — Я просто не хочу, чтобы всё закончилось тишиной. — Иногда тишина — это спасение. — Не для меня. Он медленно сел, проводя рукой по волосам, и впервые за утро не пытался её удержать. Просто сидел, глядя куда-то в пол. Она смотрела на его спину и думала, что впервые за долгое время между ними нет ни игры, ни власти. Только честность. Неловкая, как утро после бури. Элин встала первой. Комната была полна серого утреннего света — такого, который делает всё слишком честным. Минхо всё ещё сидел на краю кровати, босыми ступнями на полу, локти — на коленях. Голова тяжёлая, мысли — ещё тяжелее. Она прошла мимо него, не глядя, будто между ними ничего не случилось. На ней был свитер — слишком большой, чуть сползший с плеча. И от этого, чёрт возьми, стало только хуже. Ёб твою мать, Элин... ты вообще понимаешь, кто рядом? Он смотрел, как она идёт, как откидывает волосы, как тень от занавески проходит по её коже. Никакой нарочитой грации — просто естественность, от которой внутри что-то сжимается. Он хочет ее. Не её тело. Её саму. Это жутко. Хочется — не прикоснуться, а чтобы она повернулась. Смотрела. Говорила. Была рядом. Просто… была. Она остановилась у двери, будто почувствовав взгляд. — Что? — тихо. Без раздражения, просто вопрос. — Ничего, — слишком быстро. — Опять врёшь. — Привычка. Она усмехнулась уголком губ. — От неё тяжело отучиться. И пошла дальше. Дверь в ванную закрылась, и в ту же секунду ему стало не хватать воздуха. Минхо провёл ладонью по лицу, сдерживая всё, что рвалось наружу. Боль, голод, тоска — назови как хочешь. Он знал одно: она — это его самая тихая зависимость. Он ничего не сделал. Хотя внутри всё горело, руки чесались от желания просто дотронуться. Он сидел, уставившись в одну точку, пытаясь собрать себя по кускам. Спокойно. Она просто в ванной. Просто моет лицо. Просто дышит рядом. Всё нормально. Господи, почему это не похоже на нормально?.. Дверь открылась. Элин вышла — волосы сухие, аккуратно перекинуты через плечо. Она вытирала лицо полотенцем и не заметила его сразу. Минхо поднял глаза. И в этот момент всё в нём щёлкнуло. — Элин… Она остановилась, посмотрела на него. — Что? Он не ответил сразу. Она уже хотела пройти дальше, когда он снова сказал — тише, ниже: — Иди сюда. Она нахмурилась, чуть сбавила шаг. — Зачем? — Просто подойди. Тон не был приказом, но и не просьбой. Что-то посередине — усталое, но тёплое. Она подошла ближе. Её ладонь всё ещё держала край полотенца. Минхо медленно протянул руку, коснулся её запястья. Не сильно — просто проверил, не отдёрнет ли. Она не отдёрнула. Тогда он потянул чуть ближе. Ещё ближе. Воздух стал густым, будто между ними не воздух, а вода. Не надо. Не пугай. Просто рядом. Просто почувствуй. Когда она оказалась совсем близко, его руки почти автоматически легли на её талию. Он поднял взгляд. — Минхо… — тихо, но без страха. — Я не сделаю тебе больно, — сказал он, больше себе, чем ей. Он поднял её чуть, легко, будто это было естественно — просто вернуть баланс, просто почувствовать её вес. Она оказалась у него на коленях — не как в фильмах, а неловко, по-настоящему: ткань свитера зацепилась, дыхание сбилось, её ладонь упёрлась ему в грудь. Они замерли. — Я… — начала она, но он покачал головой. — Не надо слов. — Тогда… зачем? Он посмотрел прямо в глаза: — Чтобы вспомнить, что я ещё жив. Пауза. Она не знала, как ответить. Просто сидела, чувствуя, как под её ладонью бьётся его сердце. Медленно, сильно, как будто именно она держит его на плаву. Она не могла смотреть на него. Не потому что боялась — потому что стыдно. За то, как дрожат пальцы. За то, как кожа отвечает на каждое его движение. За то, что всё это — происходит снова. Его руки были тёплые. Они ложились ей на талию — осторожно, потом чуть ниже, потом снова вверх. Не торопясь. Как будто он пробовал на ощупь — где граница, где можно дышать. Элин сидела у него на коленях, плечи напряжены, взгляд — куда угодно, только не на него. На стену. На окно. На пол. Только не в эти глаза, где слишком много всего, чего она не готова видеть. — Элин, — сказал он тихо. Голос — низкий, тёплый, с этой странной, почти убаюкивающей уверенностью. Он поднял её подбородок двумя пальцами — осторожно, будто боялся спугнуть. — Скажи, если нет. Он не давил. Просто ждал. Она вдохнула, губы чуть дрогнули, глаза всё ещё не поднимались. А он — смотрел прямо. На неё. На дыхание. На дрожь в ресницах. С лёгкой улыбкой. Той, что всегда появляется, когда он уверен, что всё идёт по его сценарию. Она подумала. Недолго. Просто подняла руку. К его затылку. Пальцы — в волосы. Второй — к его шее, ближе к горлу. И потянула. Резко, без предупреждения. Поцелуй вышел не мягким — скорее, живым. Она не ждала. Он — перехватил сразу. С улыбкой. С удовольствием. С этой фирменной, почти раздражающей уверенностью. Он не просто целовал. Он вёл — грубо, точно, с жадностью, будто всё это время просто ждал, когда она сорвётся первая. А она… не сопротивлялась. Пальцы сильнее сжимали его худи, дыхание сбивалось, мысли таяли. И всё, что осталось — это их ритм. Он и она. Без прошлого, без объяснений. Только момент, где стыд и желание смешались до неразличимости. Он целовал её снова и снова. Не спрашивая, не разбирая, где границы. Так, будто каждое движение губ — способ доказать, что она здесь, что она его. Элин отвечала. Не сразу, но отвечала. И в этом ответе не было расчёта — только дыхание, сбившееся, тёплое, живое. Он был слишком близко. Руки — на её талии, потом выше, потом ниже. Он будто пытался удержать её не телом, а тем, что между ними — то странное, что нельзя назвать просто влечением. А она держала его за волосы. Пальцы — сильные, почти болезненные. Как будто боялась, что если отпустит, он исчезнет, как мираж. Он поднял её, не давая ни секунды выдохнуть. Кровать встретила их тихим звуком, будто сама знала, что не стоит вмешиваться. Он — над ней. Его дыхание у её щеки, потом — у шеи. Тепло. Запах. Руки. Слишком много всего. Она понимала, на что пошла. Что от этого нет пути назад. Что он не остановится. И — самое страшное — что, возможно, она тоже не хочет. Он целовал её шею — не торопясь, будто пытался стереть всё, что было до. Каждый вдох — как электрический разряд. Каждый выдох — признание, которое никто не осмелится произнести вслух. Он поднял голову, смотрел прямо ей в глаза. И в этом взгляде было не желание. Не только оно. Там было всё: боль, злость, страх потерять. И то самое — живое, острое, человеческое. Он шепнул. — Не убегай. Элин не ответила. Просто провела пальцами по его щеке. Медленно. Как будто это касание — единственное, что удерживает его на этой стороне реальности. Он перехватывает её руку. Не грубо — просто уверенно, как будто знает, что она всё равно не отдёрнет. Подносит к губам. И целует — туда, где тонкая кожа на внутренней стороне запястья едва пульсирует. Элин не двигается. Только дыхание сбивается. Он чувствует, как под его губами бьётся её пульс — быстро, неровно, будто сердце само не решило, чего оно хочет. Минхо поднимает взгляд — на секунду, коротко, и снова опускается к её шее. Касается губами. Медленно. Настойчиво. Не спрашивая, но и не требуя. Он целует чуть ниже, ближе к ключице, оставляя не след, а дыхание — тёплое, почти дрожащее. И в этом поцелуе есть не власть, не контроль — что-то другое. Собственническое, но мягкое. Такое, от которого не страшно. Элин тянет его ближе. Пальцы — в его волосах. Он выдыхает в её кожу, и этот выдох проходит по ней волной — как будто от него становится теплее изнутри. Она кусает губу, чтобы не выдать себя звуком. Он это чувствует — поднимает голову, смотрит прямо, и в его взгляде мелькает усмешка, тёплая, но опасно узнающая. Он двигается чуть ниже. Его руки находят край её свитера. Касаются — не дальше, просто по ткани, по линии, где кожа встречается с воздухом. И она вдруг понимает — не тело хочет его. Она хочет этого. Этих секунд, когда мир сжимается до дыхания, до прикосновения, до того, что можно удержать только сейчас. Он шепчет. — Элин… Но дальше не говорит. Она отвечает — не словами. Просто проводит рукой по его щеке, по шее, останавливаясь у воротника худи. И этот жест — не зовёт, не отталкивает. Он — про давай просто побудем, пока ещё можем. Его пальцы замирают на краю её свитера. Не тянут. Ждут. Но в глазах — буря. Четыре года. Четыре года боли, слёз, её побегов, его сдержанности. И вот она — здесь. Сказала «да». Его. Наконец-то. Элин кивает. Едва заметно. Лицо горит, глаза опущены. Этого хватает. Минхо втягивает воздух — резко, как зверь, сорвавшийся с цепи. Свитер летит в угол. Не аккуратно — рывком, ткань цепляется за её локти, волосы, но ему плевать. Она в тонкой майке, почти прозрачной. Слишком много одежды. Он смотрит. Молча. Глаза — тёмные, зрачки расширены, как у хищника. Пальцы — по её ключице, вниз, по рёбрам. Медленно. Как будто пробует её на ощупь. — Моя, — шепчет он. Голос — хриплый, низкий, срывается на последнем слоге. Элин краснеет — щеки пылают, грудь вздымается чаще. Она отводит взгляд, но он не даёт. Подхватывает подбородок — резко, но пальцы тёплые. — Смотри на меня. Она смотрит. Глаза — влажные, ресницы дрожат. — Идеальна, ты идеальна— говорит он. И целует. Глубоко. Жадно. Зубы цепляют её нижнюю губу, язык — напористый, как будто хочет забрать её дыхание. Её руки — дрожат, ищут, куда деть себя. Касаются края его худи. Он замирает. Отстраняется на полсекунды. — Снимай, — тихо, но с той самой уверенностью. Она тянет ткань — медленно, неумело. Худи цепляется за его плечи, он помогает, рывком стягивая через голову. Оно падает на пол. Его кожа — горячая, мышцы напряжены, шрам на рёбрах чуть белеет в утреннем свете. Её пальцы — по его груди, по прессу, по ключице. Нерешительно. Как будто боится, что он растает. Он перехватывает её запястья. Одной рукой. Другой — расстёгивает ремень. Пряжка звенит — громко, нагло. Элин вздрагивает, взгляд мечется. — Руки вверх, — говорит он. Не просит. Приказывает. Она подчиняется. Кожа ремня — холодная, обхватывает запястья. Не туго, но крепко. Он привязывает её к изголовью кровати. Дерево скрипит. Она дёргает — ремень держит. — Минхо… — голос дрожит, тихо. Он наклоняется, губы — у её уха. — Тише. Сейчас это нужно… для другого. Он отстраняется. Смотрит. Она — растянута, грудь поднимается неровно, соски проступают сквозь майку. Глаза — широко раскрыты, губы приоткрыты. Он улыбается. Медленно. Опасно. — Красиво, — говорит. И голос — как лезвие, мягкое, но режет. Его руки — по её бокам, по рёбрам, по талии. Пальцы сжимают — не больно, но властно. Он наклоняется. Губы — к шее. Сначала — поцелуй. Потом — зубы. Кусает. Сильно. До красного следа. Она выгибается, стон — тихий, срывается в хрип. Он лижет место укуса — медленно, языком, как будто смягчая, но это только хуже. Горячее дыхание обжигает кожу. — Вкусно, — шепчет он, и в голосе — тёмное удовольствие. Двигается ниже. Ключица. Грудь. Зубы цепляют край майки, тянут вниз. Ткань рвётся — тихо, но рвётся. Он не останавливается. Майка — вниз, грудь — открыта. Соски — твёрдые. Он берёт один в рот. Кусает — не сильно, но достаточно, чтобы она задохнулась. Стон — громче, почти крик. Его рука — между её ног. Через ткань шорт. Надавливает. Она дёргается, ремень скрипит. — Мокрая, — говорит он, и в голосе — торжество. — Для меня. Трусики — долой. Одним движением. Он не церемонится. Она — голая. Он — всё ещё в брюках. Контраст бьёт по нервам. Ему нравится. Он расстёгивает ширинку — медленно, смотрит ей в глаза. Достаёт себя. Твёрдый. Горячий. Она смотрит — не отрываясь. Губы дрожат. — Хочешь? — спрашивает он. — Хочу… — шепчет она. — Громче. — Хочу тебя! — голос срывается, почти крик. Он наклоняется. Целует — грубо, зубы, язык, как будто хочет её проглотить. Рука — между её ног. Пальцы — внутрь. Один. Два. Она стонет в его рот, бёдра дёргаются навстречу. Он выходит. Смотрит. — Ноги шире. Она раздвигает. Он — между. Член — у входа. Не входит. Трётся — медленно, мучительно. Она дёргается, тянет ремень, стонет: — Минхо… — Терпи, — рычит он. И входит. Медленно. Неверяще. Глаза — в её глазах. Он чувствует — она тугая, горячая, сжимает его так, что почти больно. Элин напрягается — мгновенно, тело — как струна. Слёзы — две, три — скатываются по вискам. Тихо. Он замирает. — Зайчонок… — шепчет. Голос — мягче, но всё ещё хриплый. — Всё хорошо. Я здесь. Он целует её — в лоб, в висок, в уголок глаза, где соль слёз. Губы — тёплые, успокаивающие. — Дыши, — говорит он. — Просто дыши. Она выдыхает — неровно, судорожно. Он ждёт. Не двигается. Дает ей время. Пальцы — по её щеке, убирают влагу. — Моя девочка, — шепчет он. — Всё хорошо. Она кивает. Едва заметно. Тело расслабляется — чуть. Он чувствует — сжатие ослабевает, но всё ещё тугое, как будто она боится отпустить. Он начинает двигаться — медленно, глубоко. Каждый толчок — как проверка: ты здесь? Она стонет — тихо, сдавленно. Он замечает слёзы — новые, блестят в утреннем свете. Не останавливается. Наклоняется. Губами убирает их — с виска, со щеки. — Не плачь, зайчонок, — шепчет. — Я не уйду. Его рука — на её клиторе. Крутит, давит, мягко, но настойчиво. Она выгибается, ремень натягивается, запястья краснеют. Стон — громче, срывается в хрип. Он кусает её шею — снова, сильнее. Лижет след. Целует. Ритм — быстрее. Глубже. — Моя, — рычит он. — Скажи. — Твоя… — шепчет она. — Громче! — Твоя! — кричит, и голос ломается. Он ускоряется. Кровать скрипит. Её бёдра — навстречу. Не страсть. Не просто секс. Это — он и она. Четыре года. Боль. Слёзы. И это — их. Она кончает — сильно, тело — дугой, сжимает его так, что он шипит. Вторая волна — быстрее, она дрожит, стонет в его плечо. Он — не останавливается. Переворачивает её. На живот. Ремень натянут, руки — над головой. Он — сзади. Входит снова — глубоко, резко. Рука — в её волосы, тянет, не больно, но властно. — Ещё, — шепчет он. Она кончает снова — тихо, содрогаясь. Он — за ней. Рычит, вжимается, пульсирует внутри. Горячо. Много. Падает на неё. Тяжёлый. Дышит в шею. Рука — на её животе, пальцы дрожат. — Элин… — Мм? — Не уходи. Она не отвечает. Поворачивает голову. Целует его в щёку — медленно, влажно. Как будто это — да. Он развязывает ремень. Целует запястья — где красные полосы. — Прости, — шепчет. Они лежат. Он обнимает — крепко, как будто боится, что она исчезнет. Она прижимается — как будто боится, что исчезнет он. Свет ярче. Но комната — всё ещё их. Мир подождёт. Ещё немного. Они всё ещё дышат в унисон. Её щека — на его плече, волосы — влажные, прилипают к его шее. Минхо держит её так крепко, что между их телами нет ни миллиметра. Руки — под её бёдрами, пальцы впиваются в мягкую кожу, оставляя новые, едва заметные следы. Он не отпускает. Не может. Его губы — у её виска, дышат. Пальцы — по её спине, по красным полосам от ремня, по синякам от его хватки. Он гладит — медленно, круговыми движениями. Там, где зубы оставили метки. Там, где она терпела. Его девочка. Его зайчонок. Но вдруг — внутри что-то щёлкает. Он смотрит на свою кожу. Грудь. Шея. Плечо. Чисто. Ни следа. Ни её зубов. Ни её силы. Только его метки — на ней. Нет. Это нечестно. Он замирает. — Элин, — голос низкий, хриплый, почти рык. — Мм? — она не поднимает голову, просто дышит в его шею. — У меня нет тебя. Она вздрагивает — чуть. — Что? — Нет твоих следов. Он садится — резко, но аккуратно. Поднимает её с собой. Она — на его коленях, лицом к нему, ноги — по бокам его бёдер. Её руки — на его плеча, чтобы не упасть. Глаза — широко раскрыты, ресницы дрожат. Он смотрит. Прямо. — Хочу, чтобы было. — Что? — Твои зубы. На мне. Она краснеет — щеки пылают, губы приоткрыты. — Минхо… — Давай, зайчонок. — Я… не знаю, как… — Знаешь. Он наклоняется — ближе. Шея — открыта. Пульс — бьётся быстро, под тонкой кожей. — Здесь, — шепчет он. — Или здесь. — Пальцем касается ключицы. — Где хочешь. Но оставь. Она смотрит. Дрожит. Потом — медленно, неуверенно — наклоняется. Губы — к его шее. Сначала — поцелуй. Тёплый. Мягкий. Потом — зубы. Лёгко. Он вздыхает. — Сильнее. Она кусает. Не как он. Не грубо. Но глубоко. Зубы впиваются, кожа белеет, потом краснеет. Он рычит — тихо, в её волосы. — Да… вот так. Она отпускает. Смотрит. След — чёткий, уже темнеет. Она лижет — языком, медленно, как он делал с ней. Он вздрагивает. — Ещё. Она перемещается — ниже. Ключица. Зубы. Сильнее. Он вцепляется в её бёдра — пальцы впиваются, но не больно. — Блять… зайчонок… Она кусает — снова. Плечо. Грудь. Оставляет следы — не аккуратные, не идеальные. Живые. Её. Он смотрит вниз — на свою кожу. Красные метки. Её метки. И улыбается — тёмно, довольно. — Теперь честно. Она поднимает глаза. — Больно? — Нет. — Правда? — Правда. Он притягивает её ближе. Лоб ко лбу. — Ты моя. — А ты — мой. — Теперь — да. Он целует её — медленно, глубоко. Руки — на её спине, гладят, сжимают. Она — в его объятиях, на его коленях. Её следы — на нём. Его — на ней. — Зайчонок… — Мм? — Ещё раз. — Куда? — Куда хочешь. Она улыбается — впервые за день. И кусает его в шею — снова. Сильнее. Он рычит. И прижимает её так, что кажется — никогда не отпустит. Свет за окном — яркий. Но в комнате — всё ещё их. Метки. Дыхание. Сердца. Мир подождёт. Ещё немного. Они сидят. Просто сидят. Элин — на его коленях, ноги — по бокам его бёдер, спина — чуть выгнута. Минхо — обнимает её одной рукой за талию, вторая — в её волосах. Пальцы — медленно, лениво перебирают влажные пряди, от корней к кончикам. Он целует — в висок, в макушку, в то место за ухом, где кожа особенно тонкая. Тихо. Без спешки. — Блять… — шепчет он, голос низкий, почти мурлыкающий. — Ты слишком хороша. Она улыбается — едва заметно, губы касаются его шеи. — А ты слишком… всё. Он смотрит на неё. На тело. На следы. На синяки, укусы, красные полосы. На её грудь, поднимающуюся в такт дыханию. На ключицу, где его зубы оставили метку. На её глаза — полузакрытые, ресницы дрожат. Маленькое чудо. Его маленькая сучка. Та, что когда-то обманула его, сбежала, разбила всё внутри. А теперь — кусает. Целует. Лижет. Оставляет свои метки. Он готов сидеть так вечно. В этом пузыре. В этом утреннем свете. В её тепле. Его пальцы — по её спине, по рёбрам, по талии. Трогает. Гладит. Метит. Она — в его руках, как будто всегда была здесь. Звонок. Где-то в кармане худи, валяющегося на полу. Резкий. Громкий. Он не шевелится. Просто целует её в плечо. — Игнорь. Она поднимает голову. — Минхо… — Ш-ш, — он прижимает её обратно, губы — в её волосы. — Не сейчас. Второй звонок. Тот же номер. Минхо вздыхает — тяжело, раздражённо. Перекладывает Элин — аккуратно, но быстро. Она — на простыни, спина — в подушку. Он встаёт. Голый. Мышцы — напряжены, кожа — в её метках. Телефон — в кармане худи. Он достаёт. Экран — мигает. Неизвестный номер. Он хмурит брови. Отвечает. Не говорит. Только слушает. Элин смотрит. Видит, как его челюсть стягивается. Как глаза — темнеют. Как он снова становится зверем. Пальцы — сжимают телефон так, что костяшки белеют. Тишина. Потом — он бросает телефон. Резко. На пол. Экран — вдребезги. Звук — громкий, как выстрел. Элин вздрагивает. — Минхо… Она открывает рот — хочет спросить. Но он уже возвращается. Быстро. Ложится рядом. Укрывает её собой — как щитом. Руки — вокруг неё, прижимают к груди. Губы — в её волосы. — Не говори, — шепчет он. — Но… — Не сейчас. Он целует её — в лоб, в висок, в уголок глаза. — Всё хорошо. — Телефон… — Плевать. Она замолкает. Просто прижимается. Её пальцы — на его спине, гладят. Он — дрожит. Не от злости. От того, что мир снова лезет. А он не хочет. — Зайчонок… — Мм? — Останься. — Я здесь. Он укрывает её простынёй. Себя — тоже. Прижимает. Крепко. Как будто если отпустит — всё исчезнет. Телефон — на полу. Разбитый. Молчит. Они — молчат. Дышат. Вместе. Мир подождёт. Ещё немного.