Rock out loud

Дождь шёл с самого утра. Не ливень, не буря — просто упорная морось, как будто небо решило плакать не из-за горя, а из принципа. Серый день. Асфальт блестит, лужи отражают мутное небо, и весь город кажется размытым, как старая фотография, промокшая в кармане. Джисон стоял у автобусной остановки, молча наблюдая, как капли скатываются с кромки навеса. Чехол от гитары за его плечами промок почти насквозь, и вода впитывалась в ткань медленно, но неотвратимо. Он знал, что будет сохнуть всю ночь. И знал, что всё равно взял бы её с собой даже если ему на работе она не понадобится. Рядом топталась пара студентов — девушка в ярко-жёлтом дождевике и парень в толстовке с капюшоном, который уже ничего не спасал. Они переговаривались, смеялись, иногда бросали взгляды на Джисона, будто он был не просто третьим, а чем-то чужеродным. Он не обращал внимания. Привык. Остановки здесь всегда пахли мокрым бетоном, старым металлом и сигаретами. Кто-то только что докурил, окурок валялся у ног. Он подвинул его в сторону ботинком и выдохнул. Автобуса всё не было. В какой-то момент стало ясно — он не приедет. По крайней мере, не скоро. И именно тогда он его увидел. Сначала — только силуэт. Высокий, чуть сутулый, как будто человек несёт на плечах нечто тяжёлое, гораздо тяжелее старой гитары в чехле. Косуха мокрая, но не теряет формы. Заклёпки блестят в уличном свете. Ботинки стучат по тротуару, как удары по барабану. И с каждым шагом приближающийся парень будто становится чётче, словно входит в фокус. Джисон моргнул. В груди что-то шевельнулось. Он узнал его. Ли Минхо. Громкое имя в стенах университета, почти миф. Парень, который исчез, а теперь — будто из ниоткуда — появился. Как призрак, уставший быть призраком. Минхо остановился прямо рядом. Бросил взгляд — короткий, резкий, как щелчок зажигалки. Ни слова. Только тишина между ними. Гулкая. Неловкая. Живая. Джисон чуть сдвинулся в сторону, освобождая место. Не из вежливости — просто не хотел, чтобы их плечи касались. Минхо закурил. Дым поплыл в дождь, словно пытался спрятаться. На его скуле — синяк. Свежий. Губа разбита. Под глазом след старого удара. Но ни капли растерянности. Только усталость. И холод. Не от дождя — изнутри. — У тебя Fender или Ibanez? — вдруг спросил он, глядя на чехол у Джисона за спиной. Голос у него хриплый, будто долго не говорил. Джисон моргнул. Вопрос застал врасплох. Он собирался ответить резко, как всегда, но язык будто прилип к небу. Не потому что боялся — просто... не знал, как. — Fender, — коротко бросил он. — Telecaster. Старый. Как и всё остальное. Минхо кивнул, не улыбаясь. Он вытащил из внутреннего кармана мятую жвачку, положил в рот, закуренную сигарету отбросил в лужу. Пауза повисла снова, но теперь в ней что-то изменилось. Как будто гитара между ними уже говорила вместо них. — Не смотрелись бы мы вместе в группе? — сказал Минхо, не глядя на него. Просто стоя рядом, будто между прочим. Джисон повернул к нему голову. Нахмурился. — Ты шутишь? — Нет, — просто ответил Минхо. — У тебя пальцы музыканта. И глаза того, кто играет, чтобы не сойти с ума. Это было слишком личным. Слишком точным. Джисон отвёл взгляд, но внутри что-то стронулось. Сдвинулось с места. Минхо снова заговорил: — Я слышал тебя. На Крыше. Три недели назад. Ты думал, никого нет. Джисон вспомнил. Холодная ночь, он один, стоящий на крыше у корпуса D, пальцы бегают по струнам, голос срывается в небо. Он пел не для кого. И вдруг оказывается — был кто-то. — Тебе показалось, — ответил он глухо. — Нет, — снова короткий ответ. Минхо говорил так, как играет на гитаре хороший музыкант: чётко, с паузами, но каждый аккорд в точку. Он посмотрел на него — прямо, глубоко, будто в глазах ищет не ответ, а ноту, резонанс. — У тебя что-то внутри. Гнев. Страх. Музыка. Всё сразу. Я это слышу. Джисон впервые не знал, что ответить. Он всегда отвечал. Всегда бил словом или кулаком, но сейчас — ни того, ни другого. Автобус подъехал, мокрый, грязный, с визгом тормозов. Студенты поспешили внутрь, но Минхо остался стоять. Джисон замер. Через секунду дверь закрылась — они остались одни. — Ладно, — сказал он, наконец. — Допустим. А дальше что? — Дальше ты приходишь ко мне. Завтра. У меня есть аппаратура. Гитара. И старая комната, где всё звучит, как должно. Адрес скину. Минхо шагнул назад. Снова короткий взгляд. На этот раз — почти мягкий. — Хотя, думаю, ты и так знаешь, где я живу. Джисон вздрогнул, не сразу поняв, о чём он. А потом — понял. Минхо кивнул, как бы между делом: — Ты же с балкона всё видишь. Не сразу, конечно. Но со временем замечаешь, кто где пьёт, кто орёт на кота, а кто просто играет по ночам. Ты — наблюдатель. Я — вон тот балкон. Первый этаж, третий слева. Он развернулся и ушёл, оставив после себя сигаретный дым, звук мокрых шагов и странное ощущение — будто Джисона раздели одним взглядом. Он остался стоять, сжимая ремень гитары, пока дождь не начал капать на лоб. А потом посмотрел туда, в ту сторону, где был тот самый балкон. Балкон, который он столько раз видел из окна своей кухни. Балкон, где парень в чёрной косухе часто сидел с сигаретой и молчал. Ли Минхо. Он знал. Всё это время — знал. ...... Джисон крутил лопатку, глядя на бледную сосиску, которая нехотя шипела на сковородке. Уже третий час смены, а он так и не выкинул из головы тот разговор. Точнее — не разговор, а как будто чертов удар в грудь. Каждая фраза Минхо всё ещё висела внутри — странно чётко, с эхом. Не просто слова. Что-то глубже. Гребаная рифма судьбы, или типа того. “У тебя пальцы музыканта. И глаза того, кто играет, чтобы не сойти с ума.” Он бы рассмеялся, если бы это сказал кто-то другой. Но Минхо сказал это так, будто давно уже выучил его ноты. — Джисон, ты сдох или просто притворяешься? — прервал размышления голос Хёнсока , его шефа и по совместительству одного из многих, кто бесил. Хёнсок стоял у плиты, с повязкой на голове и ложкой в руке, которой он сейчас указывал на пригоревшую сосиску. — Она же, блядь, не жарится, она мучается! Хочешь, чтобы её родственники потом подали в суд? — Сосиски не размножаются, шеф, — буркнул Джисон, переворачивая ту самую мучающуюся жертву. — А ты попробуй подать такую херню клиенту — и узнаешь, как быстро они эволюционируют. Давай-давай, шевели пальцами, музыкант. Слово «музыкант» прозвучало как издёвка. Но Хёнсок не знал, как сегодня это слово отдаётся в груди Джисона. Не знал, и ладно. Кафе было маленьким. Даже не кафе — закусочная. Столы вечно шатались, плитка на полу давно просилась на покой, а меню было таким простым, что мог бы выучить его шестилетний ребёнок. Но здесь платили. И кормили. И не задавали вопросов. После смены, которая закончилась позже, чем планировалось (потому что какой-то чувак умудрился уронить поднос с супом прямо на ноги девушке — они теперь пара, по слухам), Джисон вышел на улицу. Дождь закончился, но влажность осталась — такая, что одежда прилипала к коже. Автобусы, конечно же, уже не ходили. Спасибо расписанию и долбаным сокращениям. Но Джисон не жаловался. Он любил идти пешком. Особенно ночью. Город в это время переставал пялиться, переставал требовать, переставал шуметь. Всё становилось мягким. И немного уставшим. Он шёл мимо витрин, отражающих тусклый свет, мимо закрытых ларьков и спящих собак, мимо подвалов, где кто-то бухал в тишине, как в церкви. И думал. Минхо. Он же мог послать его. Мог проигнорировать. Сделать вид, что ничего не было. Но не сделал. И сам не понимал — почему. Наверное, потому что тот смотрел на него не как на очередного выгоревшего парня с гитарой. А как на равного. Или как на открытую песню, которую хочется дописать. Квартира Джисона встречала его тишиной и холодным воздухом. Он включил чайник, стянул куртку, разулся, скинул чехол на пол. Немного рутины: чай, пара кусочков хлеба, уставший взгляд в окно. Тот самый балкон — чёрный, пустой. «Хуй с ним», — подумал он и решил что завтра он точно пойдёт в квартиру к Минхо. ─── Он пришёл к нему под вечер следующего дня. Просто встал у двери и позвонил. Никаких речей. Никаких «я подумал». Он просто пришёл. Минхо открыл в майке, с замотанным запястьем (сказал, что с консервой дрался ), и с выражением лица, как будто ждал. Не удивился. Не спросил: «Ты чего?» Просто кивнул и отступил вглубь квартиры. — Заходи. Только... не наступи на кота. — На какого? — На любого. И вот тут Джисон понял, что попал. Квартира Минхо была… ну, как бы сказать. Живая. Беспорядок — творческий. Книги, кассеты, провода, комбики, пустые чашки, и — да — кошки. Много. Огромное количество. — Сколько их у тебя? — спросил он, когда один серый залез к нему в капюшон. — Двенадцать. — Ты ебанутый. — Немного. Но у каждого имя. Познакомлю позже. Он провёл его в комнату, которая когда-то была гостиной, а теперь — храм. Гитары. Стойки. Петли эффектов. Старые микрофоны. Кресло с дырами. И стены, на которых, если приглядеться, можно было разглядеть обрывки текстов, писанных прямо на штукатурке. Чёрным маркером. И кровью, наверное, тоже. — Ну что, Fender-ман, покажешь, на что способен? И Джисон показал. Он сел, проверил строй — как в церкви: сосредоточенно, молча — и начал играть. Минхо подхватил, как будто они играли вместе уже сто лет. Было в этом что-то первобытное. Простой грув, чуть грязный, но живой, тёплый. Когда они закончили, тишина показалась не пустой, а наполненной. Минхо бросил ему телефон. — Давай номер. А то забуду, как тебя зовут. — Джисон. — Я знаю дубина,это сарказм. ─── Прошло две недели. За это время они играли ещё. Спорили. Один раз подрались — по-серьёзке. Минхо швырнул в него гитарным шнуром, Джисон назвал его «гребаным диктатором». Минхо ответил «а ты — обидчивая сопля». Потом поржали. Потом снова играли. На третий вечер они оба поняли — им нужны остальные. Бас. Барабаны. Клавиши. И кто-то, кто будет орать в микрофон так, чтобы стены падали. И однажды... Минхо заходил домой с шаурмой и колой. Был уже вечер. Воздух пах асфальтом и кошачьим кормом. И вдруг... он остановился. Из подвала — а именно, из тату-салона под его квартирой — доносилась музыка. И голос. Такой, что волосы на затылке встали. Он подошёл ближе. Остановился у двери, не решаясь войти. Парень пел. Не просто пел — орал, рвал ноты, вытягивал каждую, как жилу. С голосом, будто он прошёл через ад и вернулся с микрофоном. И Минхо понял — это он. Один из тех. Один из будущих восьми. Но имя — имя он узнает позже. Сейчас — только звук. И сердце, которое ловит ритм.