Rock out loud

Минхо не пошёл сразу. Он вообще не спешил. Шаурма, которую он притащил домой, изначально планировалась как вечерний ритуал: пожрать, выдохнуть, покурить на балконе. Но коты решили иначе. Прошло двадцать минут, и от шаурмы осталась только фольга с зубным следом одного особенно ушлого кота по кличке Бастард. — Ну и жрите теперь друг друга, — бросил Минхо в пространство, швырнул остатки в ведро и сел на подоконник. Курить. Внизу, в подвале, продолжала играть музыка. В ней была злость — не театральная, а настоящая. Как будто кто-то поёт, чтобы не врезать кому-нибудь по лицу. Или себе. Он выдохнул дым и достал телефон. Позвонил Хану. — Алло, я занят, — Хан кричал в трубку, почти перекрикивая чей-то голос. — Меня сейчас шеф сварит в уксусе, подожди! — Приятного аппетита, — спокойно сказал Минхо. — ЧЁ?! — Я серьёзно. Тут парень поёт в тату-салоне подо мной. Живой голос. Громкий. Страшный, как похмелье. Я думаю, это он. — Он кто, блядь? Антихрист? — Один из наших. — Минхо потушил сигарету, смотрел в темноту. — Возможно. — Ты закинулся чем-то? Опять старый ром? — Хан отдёрнулся от трубки, кто-то на заднем фоне орал «Куда ты потащил мой заказ, мудак?!». — Короче, пиши мне, когда он не орёт. Или лучше — когда согласится. Всё, я пошёл тушить пожар. Минхо кивнул, хотя Хан его не видел. — Завтра пойдём вместе. Послушаешь сам. — А если пошлёт? — Пошлёт. Но я жду не «если». Я жду — когда перестанет. Минхо выключил телефон и снова взглянул вниз. Голос продолжал резать ночь. Не песня — рана. Не слова — рваный крик, в котором никто не просит спасения. --- На следующий день они пришли. Без громких фраз. Просто спустились вниз, в подвал. Дверь тату-салона была приоткрыта, музыка текла наружу, как дым. Внутри было темно, стены выкрашены в грязный графит, лампы тускло светили под потолком. Парень стоял у микрофона, один, спина прямая, рука на клавишах, другая — по воздуху рисует ритм. Волосы — чёрные, волнистые, падают на лицо. Нос проколот. Руки — сплошные татуировки, от запястий до плеч, как будто каждая прожитая минута была вытравлена иглой на коже. — Это он, — шепнул Минхо. Хан кивнул. Медленно. Поймали момент, когда песня закончилась. — Эй, — сказал Минхо. Парень обернулся. Оценил их взглядом, коротко. В глазах — недоверие и усталость. — Вам чего? — Хотим поговорить, — сказал Хан. — О группе. — А я хочу кофе без пены и мир без идиотов. — Он вытер губы тыльной стороной руки, выдернул наушники. — Но мы, блядь, не всегда получаем, что хотим, да? — Ты хорошо поёшь, — сказал Минхо. — Мы слышали. Ты нужен. — Иди на хуй, — спокойно, почти лениво ответил он. — Я не работаю с незнакомцами. Даже если они красивые. Особенно если они красивые. Хан фыркнул. Минхо пожал плечами. — Ладно. Подождём. — Хоть сто лет. Выйдя из салона Хан первым делом выдал: - Ну и сволочь --- Прошла неделя. Он не знал, что его добьёт — любопытство, злость или скука. Парня звали Бан Чан. Или просто Чан. Минхо поймал его у входа однажды. Не напрягаясь. Без давления. — Хочешь сыграть с нами? — Я не в хоровом кружке, — ответил Чан, закуривая. — Я не вписываюсь. — Мы тоже, — сказал Минхо. — У тебя глаза сталкера, — бросил Чан. — Как у тех, кто знает, где лежит тело. Только не говорит. — Зато у тебя голос, как будто ты их сам туда положил. Чан хмыкнул. И не ответил. --- Минхо за неделю сходил туда раз пятнадцать,на последний ему ясно сказали что если явится ещё раз то уже выйдет ногами вперёд,но он не сдался и оставил листик с адресом на ресепшене. Как и ожидалось. Он пришёл в субботу. Просто появился. Стоял у двери квартиры Минхо, с телефоном в руке и видом «я сейчас всё передумаю, если ты откроешь не так». Минхо открыл — в халате, с чашкой кофе, и с котом на плече. — Ты серьёзно живёшь с ними? — спросил Чан, входя. — Они платят за коммуналку. Иногда — натурой. Мяуканьем. Чан пялился на котов, которые лезли изо всех щелей. — Сколько их, блядь? — Двенадцать с половиной. Один по факту не живёт, но числится. — Ты ебанутый. — Второй раз за месяц это слышу. Уже греет. Комната была та же. Аппаратура, провода, гитары, стены, писанные мраком. — Сыграешь? — спросил Минхо, протягивая ему клавиши. — Да хули, — ответил Чан. — Будет что рассказать на исповеди. Он сел, положил пальцы, и... заиграл. По-своему. Грязно. Резко. Но с душой. Пел поверх. Минхо слушал. Хан, появившийся позже, молчал. Когда закончили, была тишина. Тяжёлая, как перегар. — Ну, — сказал Чан. — Вы чё, вообще не говорите? — Мы просто охуели, — признал Минхо. — Ну так и скажи, а то как в похоронном бюро. Я подумаю, короче. Он ушёл. Минхо пошёл курить. Один из котов сбил пепельницу, второй уселся в рюкзак Чана.Который тот благополучно забыл. Минхо усмехнулся: — Уже выбрали, кого хотят в группу. --- Прошло три дня, потом четыре. На пятый Чан пришёл. Просто сел на подоконник. — Я в деле, — сказал он. — Почему? — Потому что дома слишком тихо. И я заебался делать вид, что меня не задевает. Минхо кивнул. Не стал улыбаться. Просто сказал: — Добро пожаловать в ад. — Уже вижу. — Чан оглядел комнату. — У вас срач, запах, как в дешёвом зоомагазине, и звук, который мог бы воскресить Леннона. Я в восторге. Хан пожал ему руку. — Только ты клавиши не лови, когда я кину стул. Иногда в споре мы не выбираем средства. — Я не обидчивый. Но могу уебать в ответ. — Отлично, — сказал Минхо. — Будет равновесие. --- Они стали работать вместе. Пробовали разные рифы, перебирали обрывки текстов, спорили о темпе, о звучании, о том, что важнее — боль или техника. Жрали лапшу на полу, вытирали руки о котов, писали треки на обрывках старых квитанций. Иногда репетиции срывались, потому что кто-то не пришёл. Иногда они длились всю ночь. Чан однажды уснул прямо на педалборде, и никто не стал будить. Группа ещё не имела названия. Но у неё уже был ритм. Минхо знал — это начало. Не взрыв. Не фанфары. А что-то глухое, тянущее изнутри. Как будто в их жизни наконец появилась трещина, в которую можно было залезть и дышать. --- Жили они всё так же — на дерьмовой лапше, кофе и музыкальных ссорах. В квартире Минхо теперь постоянно кто-то был. Кто-то репетировал, кто-то курил на балконе, кто-то орал в ванну, потому что там «ахуенная акустика, братан, просто космос». Всё напоминало коммуну, только без идеологии — просто выживали. Коты с ума сходили. Особенно одна — рыжая, злая, с глазами как у ведьмы и характером, достойным тюрьмы строгого режима. Звали её Мыдра. — Она, блядь, опять мне в ботинок нассала, — орал Хан утром, с одного носка спрыгивая на другой. — Я клянусь, это был сознательный акт мести! — Ты первый начал, — спокойно ответил Минхо, наливая себе чай. — Ты же сказал ей "что ты на меня смотришь, мелкая заносчивая сука". — Так она не человек, Минхо! Она не должна понимать! — Она не человек. Она хуже. Когда Мыдра начала чихать кровью (оказалось потом — ложная тревога, просто жрала кактус Чана, сука), Чан с Ханом повезли её к ветеринару. Это был ад. Хан пытался держать переноску, Чан держал себя, Мыдра держала оборону. В приёмной она выскочила прямо на стол, снесла банку с ватными палочками, скакнула на медсестру и с диким воплем исчезла под холодильником. — Сука, — выдохнул Чан. — Она реально сучка. Это теперь её официальное подпольное имя. — Она из ада, — добавил Хан, вытирая царапины на шее. — И я уверен, она не лечится. Она лечит нас. Через страдания. Врач, дядька с лицом алкоголика на пенсии, просто пожал плечами: — Живая. Местами агрессивная. Но жить будет. Удачи вам, парни. Они уехали домой в тишине, и только когда Мыдра уснула у Хана на коленях, урча как проклятие, Чан сказал: — Удивительно. Кто-то в этом доме наконец научился доверять. Но это, блядь, не мы. --- Они стали проводить вместе почти всё свободное время. Даже если не играли — просто сидели, жрали, слушали старые записи. У них не было денег. Не было имени. Не было даже нормального микрофона — один раз они писали вокал через гарнитуру от Xbox, а потом спорили, почему "всё звучит, как говно с дельфином". Они матерились, срались, мирились. Однажды Минхо ушёл, хлопнув дверью, и не появлялся три дня. Джисон, который к тому моменту стал уже как тень в этой истории, нашёл его в старом скейт-парке за городом, где Минхо сидел на рампе, играл на акустике и пил пиво с каким-то типом в кроксах. — Ты не сбежал, — сказал тогда Джисон, присаживаясь рядом. — Я не бегаю, — ответил Минхо. — Просто иногда надо… выйти из себя. Передохнуть. — Вернёшься? Минхо выдохнул. Кивнул. — Конечно. Кто-то же должен пиздеть, когда у вас аккорд не туда идёт. --- Была история, как Чан случайно ушёл в долг к местному барыге. Не наркота — микрофон. Дорогой. Он сказал: «Я либо беру его сейчас, либо голос будет звучать, как крик под водой». — А как ты собираешься отдавать? — спросил Хан. — Я что, ебучий экономист? — Ну, блядь, теперь ты должник. Это почти то же самое. В итоге они все трое однажды пошли к этому барыге — к слову, тип был вполне вежливый, пил чай с мёдом и любил оперу. Он послушал демку группы и сказал: — Если запишите мне трек под мою жену — про цветы, там, любовь, тыры-пыры — спишем долг. Минхо сказал "нет". Хан сказал "да". Чан сказал: "Блядь... ладно, давай попробуем". Трек получился странный: лиричный, но с матерками. Жену тронул. Долг закрыли. Микрофон остался. Так и жили. --- Они ещё не знали, куда всё это приведёт. Не знали, сколько ещё раз они разругаются в хлам, сколько будут писать текст, стирать, переписывать, спорить до хрипоты, жрать дошики и ночевать вповалку на полу. Не знали, кто будет следующий — басист, барабанщик, манагер или просто друг, который придёт, скажет "вы звучите как смерть с похмелья" и всё равно останется. Но они уже были чем-то. Не семьёй. Не братством. Не командой. Скорее — сектой. По звуку. По боли. По тем, кто не вписался в чужие группы. --- Группа всё ещё не имела названия. Но теперь у неё были трое. И даже, чёрт побери, собственная кошка-анархистка.