Прошу, не смотри

Оставив Тигнари и Аято в доме, Тома вышел на порог, к бочке с дождевой водой. Лес затихал, готовясь ко сну. Сквозь густые кроны почти не было видно неба. Сняв перчатки, Тома опустил руки в воду; та холодила пальцы. Под ногти забилась свернувшаяся кровь, перемешанная с грязью. Стащив майку, Тома окунул в бочку и голову. Запах едкого мужского пота и яка стал невыносим. Он обмыл подмышки и грудь зачерпывая воду ладонями. Аято снова заставил его лгать. Так было всегда: с детства они шли рука об руку по острию полуправд. Только с ним и Аякой Аято был не столь избирательным в словах, но на людях все иначе. Слова вылетевшие из его рта были подобны заклинанию, точно расставленным ловушкам в которые попадались все от приближенных, до членов других кланов. Чувство общности и причастности к чужой силе было так же сладко как и крошечные шаги которые они начали делать друг к другу ещё подростками. Имея привычку разговаривать сам с собой, Тома упёрся руками в края бочки, рассматривая своё отражение. — Почему? — тихо произнёс он. Почему сейчас это ощущалось иначе? Почему отчаянная защита Аято теперь казалась жалкой? Тома мог сам убить их всех: и главаря, и двух других, и даже Тигнари. Если бы не Аято. Если бы Аято спрятался и дал себя защитить, как полагалось любому больному человеку. Тома скомкал майку и бросил в воду, а после стал оттирать зелёный сок и дорожную пыль. Он вспомнил, как Аято пытался вызвать силу Глаза Бога. Его опустошённое лицо и черную воду. Видел ли Аято жалостливый взгляд Томы в то многоводие? Оскорбился и как обычно скрывает это? Глаз Бога Томы же горел ровным теплым светом на поясе, но сейчас ощущался тусклее — Неужели даже Архонты отвернулись от вас? Был ли Аято живым мертвецом? Осталось ли хоть что-нибудь под кожей от прежнего Аято? И был ли в принципе когда то Аято? Он убил, убил не в первый раз. Покушения в Инадзуме не были редкостью. Тома помнил, когда впервые взял в руки оружие. Подростком он спал на кухне на циновке около открытого очага, прижавшись всем телом к поварёнку. Подушкой служил свёрнутый комком фартук последнего. Сгибы локтей и под коленками слегка чесались — насекомые, что жили в бамбуковых волокнах циновки ещё не передохли: было недостаточно холодно. Поварёнок громко сопел, и Тома бессмысленно пялился в грязный от копоти потолок, считая овец, как когда-то учила его мама. Сквозь сёдзи пробился свет свечи, словно дух плыл по ту сторону. Тома испуганно прижался к чужой спине и громко зашептал: — Аки! Там ёкай! Толчок локтем под дых отбросил его на другой бок.Боль была ничто по сравнению со страхом. Потусторонний свет остановился и качнулся за тонкой бумагой сёдзи. Тома поднялся так тихо, как только мог, и стащил со стола нож, пахнущий тухлой рыбой. Неизвестный двинулся дальше, и Тома отчётливо увидел мужской силуэт. В доме работали только женщины и дети,мужчины же трудились на улице и спали вповалку в сарае. Тома прокрался к двери, проделал в бумаге дырку пальцем и выглянул. С ледяным ужасом он отшатнулся. Он знал его — старик, что жил в поместье, наверное, с самого основания клана. Лицо Нао было испещрено глубокими бороздами морщин, а узловатые пальцы часто тянулись к уху Томы с поводом и без. Отодвинув раздвижную дверь, Тома высунул голову. Старик скрылся за углом в бесконечных узких коридорах. Сжимая рукоятку ножа в дрожащей ладони, Тома двинулся за ним. Его вело детское любопытство. Нао остановился у покоев молодого господина. Послышался шорох отодвигаемой двери. На минуту всё затихло, и Тома уже хотел было пойти назад и нырнуть под бок Аки, но едва слышный звук борьбы заставил его ноги врости в пол. Медленно он подошёл к проклятой комнате и заглянул. Старик сидел верхом на Аято и душил его подушкой. Обомлев от ужаса, Тома застыл, не зная, кричать ли или бежать. На секунду вывернувшись, влажные от слёз глаза Аято вперились в лицо Томы. — Помоги! Помоги мне! Нож в руках Томы будто весил тонну. Колени дрожали, и с диким воплем Тома бросился на Нао, воткнув нож куда-то под лопатку. Старик повалился набок, но, вывернувшись словно кошка, схватил Тому за лодыжку. Тот рухнул на пол, ударившись темечком. На следующий день он проснулся на той же циновке на кухне. Над ним склонилась добрая кухарка, вытиравшая пот с лица Томы. Никто не сказал ему «спасибо» и даже не объяснил, что случилось с Нао. Много позже ему рассказали,что старик сошёл с ума от горя после потери сына. Выпрямившись, Тома стащил с себя сапоги и, взяв тряпицу с края бочки, помыл ноги. Он обернулся на звук голосов, но ни Тигнари, ни Аято не вышли. Развесив одежду на сушку, он сел на порог. Рука сама потянулась к сигаретам. Пуская дым струйкой в воздух, Тома вновь и вновь прокручивал в голове одно и то же: Влажные от слёз глаза Аято, его протянутая детская рука и срывающийся на хрип голос. Что-то тёмное шевельнулось где-то под сердцем и, словно сколопендра, поползло изнутри по шее, пока не свернулось тугим узлом в голове. Огонек сигарет был близко к влажному от слюны фильтру. Ему захотелось увидеть эти слёзы снова. Отбросив сигарету, он поспешно встал, ужасаясь собственным мыслям. Светлое здоровое лицо Аято всплыло в памяти, тонкие губы тянущие с вызовом: «м-о-й Т-о-м-а» В возрасте когда начал ломаться голос и взгляд все чаще останавливался на тонких щиколотках и грудях служанок в поместье Комисато Тому переселили в комнату близь хозяйской. Началась их маленькая игра: « Я не вижу, я не замечаю.» Не вижу приоткрую дверь в покои господина, не замечаю взгляд из под ресниц… Аято вышел на порог и похлопал Тому по плечу, словно верного пса. — Ты устал. Тигнари приготовил нам постели. Тома повернулся, и ему тут же захотелось поднять его руку, чтобы поцеловать каждый пальчик и тонкий ноготок. — Да, уже иду, Аято, — он перевернул кисть Аято и прижался щекой к ладони. — Ты принял мекстуру? Не выпил слишком много воды? Озноб? Жар? — выпалил он так быстро чтобы не слышать своих собственных мыслей. — Не беспокойся, все предписания доктор я выполнил. Со всем остальным мне помог господин Тигнари. Жгучая ревность заставила щеки Томы покраснеть. Как этот Тигнари смел помогать Аято переодеться? Подавать ему есть? Все это должно проходить через руки Томы. «Сидел как идиот, жалел себя пока чужие руки касались моего Господина» Аято продолжил: — Он мне рассказал что часто помогает незадачливым студентам и путешественника. Когда пойдем дальше будем смотреть под ноги, дальше по дороге капканы и силки… — Мы будем острожными, — выдавил Тома— Ложись без меня — И оставишь меня одного? — Аято склонился близко к уху Томы. Поднялся теплый ветер, зашелестели листья и до носа Томы долетел уже привычный сладковатый запах болезни. Он проследил как вздрагивает кадык Аято под тонкой кожей. Притягательно и мерзко. — Можно мне пол часа? На лице Аято появилось выражение неудовольствия, он удалился вновь в дом. Зайдя следом, он нос к носу столкнулся с Тигнари, который нёс в руках корзинку с продуктами. В ней лежали яблоки, сверкавшие красными боками, незнакомые тропические плоды и лепёшки с мясной начинкой. — Прошу прощения! Это… — Для моей дочери, Коллеи. Она живёт в соседнем доме. — Хотите, я отнесу? — Нет, она боится посторонних, — Тигнари быстро покачал головой. Тома понимающе вздохнул и сделал шаг в сторону, пропуская его. —А ваша супруга? — Мой супруг… Мы не живём вместе. Сейчас он проходит лечение в больнице, откуда вы шли, — Тигнари сделал короткую паузу. — Может, вы слышали такое имя — Сайно? — Я лично ничего не знаю и не думаю, что господин Аято тоже. Мы большую часть времени находились в палате. — Я понял, — горестно выдохнул Тигнари и, обогнув Тому, ушёл. На Тому нашла спасительная пустота. В голове было звонко и хорошо. Сознание плыло сквозь привычные мысли: высохнет ли до завтра одежда, стоит ли наполнить флягу сейчас, покормить яка. Тела были отнесены подальше,чтобы запах разложения не пропитал окрестность. Спустившись по веревочной лестнице, а после и стволу огромного дерева Тома побрёл к сараю в подножья. Дверь поддалась не сразу, крепко запертая, чтобы хищники не осквернили останки. Сквозь доски пробивался гадкий запах начавшегося распада.Тома вошёл внутрь. На соломе лежали бандиты, накрытые тряпицей, и выглядели как спящие любовники. Отодвинув в сторону ткань с лица мужчины, Тома склонился над ним, словно хотел поцеловать. Не молодое лицо было искажено гримасой предсмертных мук, щеки и глаза запали потеряв свой естественный блеск, губы успели высохнуть и казались небрежными масками обрамляющими провал рта с желтоватыми зубами. — Вот как ты выглядел… — Тома коснулся пальцами брови бандита, оттянул веко проверяя жив ли. Едва слышный стон заставил его вздрогнуть. Бандитка рядом снова издала свистящий, булькающий звук. Так стонали женщины, доходящие до оргазма. Рука Томы сбросила тряпицу с её тела, но это из мёртвого рта просто выходил воздух. С него было достаточно.Слишком много на один день. Выпрямляясь, он ударился головой о подвешенные под потолком крюки для мяса. Бежать! Бежать! Не помня себя,он оказался на улице и упал на колени, переводя дух. На шум вышла девушка лет пятнадцати. Она робко выглядывала из-за двери, не сводя с Томы взгляда. Волосы её отливали лесной зеленью и были по-домашнему взлохмачены. Лицо напомнило об Аяке, её ровеснице. — Не беспокойтесь, юная госпожа, — тихо сказал он, поднимаясь с колен. Девушка со скепсисом оглядела его лицо,искажённое отвращением и страхом, а затем опустила взгляд на голый торс. Ему остро захотелось прикрыться, но майка сохла у дома Тигнари. — Коллеи, да? — А вы гость моего отца? Тома или Аято? — её голос был тих, а интонации напоминали Тигнари. Удивительно,но она не выглядела напуганной — лишь немного робкой, как и любая девушка на пороге взросления. Почему же Тигнари утверждал обратное? — Я Тома, юная леди. Простите за мой вид. Коллеи сняла с плеч тонкий вязаный плед,подошла к нему и накинула ему на плечи. Затем так же быстро отошла обратно к дверному косяку. С губ Томы сорвалась тихая благодарность: — Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны. — У меня есть одежда папы Сайно… Если ваша порвана, может, она подойдёт… Хотя вы шире в плечах… — она задумалась. — Не стоит беспокоиться! Доброй вам ночи, не смею больше задерживать. Коллеи понимающе кивнула и скрылась в доме. Подойдя к дому, он услышал тихий разговор. Аято сидел за столом,заваленным свитками и гербариями. Тигнари стоял напротив, операясь ладонями о столешницу. Они не спорили. Они изучали друг друга как два хищника с разными ареалами обитания, случайно столкнувшиеся на одной тропе. —…моё предложение остаётся в силе, — тихо говорил Аято, и по изящному изгибу его брови было ясно, что он держит ситуацию под контролем. — Мы пойдем своей дорогой, вы своей. Вы и так превысили свои полномочия как лесного стража. — Я сделал все что требовалось от законопослушного гражданина, господин Камисато, — парировал Тигнари. Его хвост был недвижим, что выдавало крайнее напряжение. — Закон есть закон. В этот момент Тигнари заметил Тому на пороге. Он выпрямился, и напряжение в воздухе стало ещё ощутимее. — Тома… — Тигнари застыл, уставившись на плед. В его глазах мелькнули страх и чистейшая ярость. Он угрожающе двинулся в его направлении. Аято резко встал и схватил Тигнари за запястье: — Успокойтесь! Что с вами?! — Отпусти! — Тигнари рванул кисть на себя, и пальцы Аято бессильно разжались. — Я ее не трогал! Она мне просто дала плед! Тигнари резво бросился на Тому и тот уже хотел было увернуться, но он кинулся за дверь. Послышались быстрые, панические шаги. Тома облегчённо выдохнул: — Я действительно ничего не делал... — Я и не сомневался, – холодно сказал Аято и заламывая кисти перевел взгляд на Тому.— Что произошло? — Ничего, мой господин, вышел проветриться пока одежда сохла и познакомился с Коллеи, она милая девочка. — Вот они что.

***

Глубокой ночью Тому разбудил вскрик. Приподнявшись на локтях, он сонно проморгался и взглянул на кровать, где спал Аято. Сам Тома располагался на матрасе у её подножия. Аято беспокойно ворочался на мокрых простынях, хватаясь то за живот, то за пах. — Аято? — громко прошептал Тома, встряхивая его за плечо. Спустя мгновение Аято открыл глаза, и во взгляде его влажных зрачков Тома готов был утонуть — в них читалось не столько страдание, сколько смятение. — Тревожный сон… — Точно ничего не болит? — уточнил Тома, уже зная ответ. — Нет, глупый, — почти беззлобно ответил Аято и, держась за изголовье, сел. — Проводи меня на улицу. Придерживая его за плечи, Тома вывел его наружу. Аято не был хрупким от природы, скорее жилистым. Ощущая под пальцами косточки его плеч, Тома поймал себя на том, как тепло разливается по низу живота. Постояв недолго на пороге, Аято жестом указал на речку вдали. Молча они спустились вниз, пока не достигли воды. Течение было медленным, ленивым, а глубина в самой середине не достигала и колен — на дне виднелась галька, блестевшая, как звёзды. Сбросив лёгкие туфли по моде Сумеру, Аято шагнул в воду, пока та не коснулась пальцев его ног. Тома последовал за ним. Ночной воздух был тихим и свежим. Так же без слов Аято скинул пижамные штаны и рубаху и потянулся, чтобы развязать завязки на одежде Томы. Вещи оказались на мелководье и тут же промокли. Тома шагнул к Аято и опустил тёплые ладони на его бёдра: — Что я могу для тебя сделать? Подул лёгкий ветер, наполненный ночной влагой, и Аято в руках Томы в полумраке вновь казался здоровым. Ночь делала его кожу не мертвенно-бледной, а фарфоровой. Так хотелось принять его дрожь за возбуждение, а не за усталость. Так хотелось обмануть себя. — Хочу взять тебя, — ладони Аято легли на грудь Томы. — Я… не уверен. — Не говори, что тебе не нравится такое. — Мне нравится всё, что исходит от тебя, — с усталой покорностью произнёс Тома, опускаясь на колени. До обострения болезни они успели попробовать многое, и Тома знал, что Аято нужно кончить хотя бы раз перед тем, как войдёт в него — так удовольствие продлится дольше. Поцелуи сейчас были лишними. Взяв полувставший член за щёку, Тома пытался отвлечься от солоноватого металлического привкуса. Аято никогда не позволял себе низких жестов вроде того, чтобы схватить его за волосы; он лишь гладил по щекам, касался переносицы и очерчивал пальцами натянутые вокруг члена губы. Но и Аято никогда не спрашивал. Поддавшись, он двинул бёдрами вперёд, и головка скользнула глубже в горло. Тома от неожиданности чуть не сжал зубы. Из глаз брызнули слёзы. С тихим стоном Аято кончил, и на корне языка возник привкус микстуры, которую он пил несколькими часами ранее. Отстранившись, Тома откашлялся и зачерпнул ладонью воды, чтобы прополоскать рот. — Иногда забываю, что тебе не нравится такое. — Не ври мне, — недовольно пробурчал Тома. — Да ну? — даже в темноте Тома видел, как тонкая бровь Аято поползла вверх. Приподняв ногу, он провёл пяткой по его бедру и нажал, заставив Тому острее ощутить ягодицами гальку под собой. — Больно! — Да, так и должно быть. — Аято… — Тома. — его голос после первого оргазма всегда становился таким нежным. Тома лёг на дно реки, и вода затекла в уши, приглушая звуки. Аято склонился над ним, упёршись руками по обе стороны от его головы, и прикоснулся к его губам. Слыша лишь шум течения и собственное сердцебиение, Тома закрыл глаза. Как хорошо. Вода касалась щёк, затекала в глаза и ноздри. Снова и снова приходилось её глотать. Приподняв бёдра, Тома притянул коленями Аято ближе: — Растяни меня… Над головой Аято луна сияла, словно нимб умирающего божества, благословляющего своего последователя. Вода — не лучшая смазка, но Аято не был нетерпелив. Тома повернул голову набок и открыл под водой глаз. Мимо проплывали обломки веток, ил и грязь. Он резко поднялся на локтях, жадно хватая ртом воздух, но повалился обратно. Как хорошо! Плавным движением Аято вошёл в него, и вода хлынула в горло Томы. Страха не было. Не было никогда. Сейчас, когда он вверял свою жизнь и волю Аято, — всё было правильно. Так, как должно быть. Где-то над поверхностью лицо Аято исказилось от наслаждения, когда он нашёл тот медленный ритм, который так любил. Вскоре его божество смилостивилось. Аято потянул Тому за шею к себе. Воздух обжёг лёгкие — будто Тома за этот миг успел научиться дышать водой. — Да, вот так… — изо рта Томы текла речная вода, и Аято слизал её, словно нектар. С тихим стоном Аято вышел из него и, взяв оба члена в кулак, довёл Тому до оргазма. Тома с сожалением проследил, как белые капли растворяются в течении. Обессилевший Аято лег на его плечо, и они оба погрузились под воду. Тома коснулся его губ и вдохнул в него воздух. Он чувствовал как камни давили на лопатки, но эта боль была правильной. Первым не выдержал Тома. Ухватившись за дно, он поднялся и потянул Аято за собой. — Не так уж и глубоко, — насмешливо заметил Аято. — Мы чуть не утонули. — Чуть, — Аято шагнул к берегу, и Тома с удовольствием отметил, как мокрые волосы прилипли к его шее. — Идём, я замёрз. На лице Томы вновь появилось привычное беспокойство, и он поспешил на берег. Призвав силу Глаза Бога, Тома возвёл вокруг Аято щит, который слегка согревал и защищал от порывов ветра. В свете Пиро отчётливо проступили синевато-коричневые тени под глазами Аято и кровоточащая ранка в уголке губ. Отвернувшись, Тома поспешно натянул штаны. — Да, вы устали. Взглянув украдкой на Аято, Тома снова пожалел, что поддался. Но чему? Себе? Аято? Тот, кто сейчас надевает мокрую одежду, — это Аято? Тот, чьи колени дрожат, а кожа покрыта пятнами, — Аято? Тот, кто пахнет теперь больше лекарствами, чем своим естественным, мужским запахом? Аято шагнул к Томе и, увидев его взгляд, притянул к себе: — Не смотри. Тома закрыл глаза и уткнулся лицом в его шею: — Прости… Красивые люди умирают дважды и Тома ненавидел что страдает об утраченной красоте пока Аято был жив.