Голубая кровь

Музыка звенела — тонкая, почти неуловимая, как капли дождя, ударяющиеся о мрамор. Зал сиял огнями. В воздухе стоял запах лака, духов и жемчуга. Юный принц Блюблад, стоял среди блеска и шелка, в новеньком камзоле, украшенном тончайшими золотыми нитями. Он улыбался — слишком уверенно для юнца, который впервые оказался на приёме такого масштаба. Тёплый свет люстр играл на бокалах и атласных платьях, переливался в дымчатых зеркалах, растекаясь по залу, где витала усталая сладость праздника. Он стоял у колонны, в идеально сидящем камзоле цвета старого вина, с лёгким, почти беззаботным выражением на лице. На самом деле, он чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро — словно каждый удар возвращал к телу, которое он сам давно хотел забыть. Перед ним была безупречная фигура. Молодая, тонкая, в платье, светящемся мягким розовым отблеском свечей. Её взгляд был чуть настороженным, но не равнодушным. В нём было то же, что он видел в зеркале — усталость от ожиданий, от чужих лиц, от бесконечных представлений. — Принц Блюблад, — сказала она тихо, — вы ведь родственник принцессы Селестии? — Племянник, — с той ленивой гордостью, что всегда звучит в голосе тех, кто слишком рано понял цену титула. — Хотя, признаться, я сам не вполне понимаю, в чём заслуга быть чьим-то племянником. Разве это достижение? Она улыбнулась — робко, почти с сочувствием. — А вы, — продолжил он, чуть склонив голову, — новая любимица народа. Новый символ надежды, новая звезда двора. Вам должно быть... тяжело? Она смутилась, отвела глаза. Он понял, что попал — не в сердце, нет, но в ту самую щель между гордостью и неуверенностью, через которую легче всего пробиться к душе. — Не думаю, что вы должны говорить так о принцессах, — сказала она, стараясь улыбнуться вновь. — А я не думаю, что принцессы должны притворяться, будто им нравится играть роль, написанную другими. Он видел, как у неё дрогнули ресницы. На мгновение она стала ближе, чем все эти ухоженные маски вокруг. — Вы странный, — сказала она тихо. — Возможно. Но я хотя бы честный. — Он усмехнулся. — Знаете, мне часто говорят, что я слишком много думаю. Особенно отец. Он говорит, что мне бы стоило быть проще. Как он. Например, спать с няней своего сына, не сильно и стараясь скрыть это. Она едва заметно ахнула. Он продолжил, почти не изменив интонации: — А мать умерла, когда я родился. И знаете, он отзывался о ней не лучшим образом. Что ж... наверное, это значит, что она была хорошей. Она смотрела на него уже иначе — не просто с любопытством, а с чем-то вроде тихого ужаса и жалости. В её взгляде отразилась неуверенность — как будто она впервые увидела под его словами боль. — Вы не похожи на других... — сказала она, едва слышно. — С чего бы, милая, единственный на всю Эквестрию принц, должен быть похож на других? И вдруг — треск бокала. Чей-то окрик. Он не успел понять, что происходит: резкий удар в лицо обрушил его вниз, мир качнулся, зал поплыл, свет вспыхнул — и всё оборвалось. Блюблад рывком открыл глаза, просыпаясь от сна. Потолок — высокий, лепной, чужой. Воздух тяжёл от вина, табака и духов. На груди — вес чужого тела. Кобыла на коленях перед ним подняла голову, вытирая губы и улыбаясь с наивной теплотой: — Как вы? Он посмотрел на неё — вяло, устало, как на смазанную картину, где нет ничего настоящего. Его губы дрогнули, но улыбки не вышло. — Великолепно, — произнёс он хрипло. — Просто великолепно. Он лежал, откинувшись в кресле с усталым видом победителя. Вино в бокале дрожало от слабого движения его копыта, отражая багровый свет камина. Воздух был густ — пропитан ароматами ладана, старого дерева и лёгкой, тягучей похоти. — Не отвлекайся, м-мм, — пробормотал он, удерживая её мягким, ленивым движением копыта за затылок, чтобы задать ритм, не глядя вниз. — Ты почти убедила меня, что в тебе есть талант. Он сделал глоток, позволив вину согреть язык, горло, сердце — и всё равно почувствовал пустоту. — Как тебя там... — хрипло спросил он, небрежно глядя в потолок, где тени плясали, словно отдалённые воспоминания. — Сильвер... Сильвер Стар? — Да, — её голос прозвучал чуть сбивчиво, но с гордостью. — Мы ведь уже месяц вместе... забыл? Он устало выдохнул. Вино пролилось каплей на его грудь, тёмное пятно впиталось в бархат. — Месяц... — повторил он с усмешкой, будто проверяя слово на вкус. — Я не создан для долгих отношений. Всё это... — он сделал неопределённый жест, словно обвёл воздух, — просто развлечение. Для тебя, для меня. Десяток, может, два десятка ночей. Она подняла глаза, дрогнув. В её взгляде было то, что он ненавидел — надежда. — Ты не такой, как говорят, — прошептала она. — Грубый, надменный, холодный... а на деле... я не знаю, ты добрый. Просто прячешься от всех под этим панцирем. Он засмеялся — устало, но с таким надрывом, будто смехом отталкивал не её, а саму возможность поверить. — Влюбилась, да? — сказал он, откинувшись назад. — Ну что ж. Добавь себя в список. Не переживай, ты там не одна. И снова позволил ей двигаться, прикрыв глаза. Мир сжался до ощущения лёгкой боли под рёбрами, до звука дыхания, до шороха ткани и звона камина. Он знал, чем закончится. Все они думали, что смогут его изменить. Все пытались — кто слезами, кто нежностью, кто ревностью, кто угрозами. Кто-то даже приносил жеребят, убеждая что они от него. Когда дыхание в комнате стало чуть громче треска камина, он закрыл глаза, позволив голове бессильно упасть на спинку кресла. — Всё, хватит, — выдохнул он тихо. — Мне скучно. И в тот же миг, будто в подтверждение слов, тяжёлая дверь с грохотом распахнулась. — Прекрасно, — пробормотал он сквозь зубы, не шевелясь. — Не учили стучаться? В комнату шагнул высокий единорог в безупречном чёрном смокинге, в монокле, с выражением брезгливого разочарования, каким взирают на запятнанный бокал дорогого вина. Кобыла, что ещё мгновение назад стояла на коленях, взвизгнула и, в панике вскочив, едва не упала, укутываясь в простыню, словно в щит прикрывающий её вспыхнувшее алым лицо. Блюблад же даже не шелохнулся. Только устало, раздражённо вздохнул, поднеся бокал к губам. — Ты, — протянул он, глядя на вошедшего. — Не мог, допустим, прийти... позже? Фэнси Пэнс — потому что, конечно же, это был он — замер на месте, держа подбородок чуть выше, чем следовало. Его голос прозвучал ровно, как выверенный аккорд. — Тебя не учили, Блюблад, что... — он оглядел комнату, — непотребства во дворце — не просто дурной тон, но и... позор для короны? — А тебя, Фэнси, — лениво ответил принц, не вставая, — не учили, что врываться без стука — дурной тон тоже? Или ты решил, что приличия действуют только для других? Он наконец поднялся, плавно, словно кот, которому лень, но который всё же решился пошевелиться. Его грива, длинная и аккуратно взбитая, блеснула золотом в свете камина. Фэнси Пэнс молчал, глядя, как тот приводит себя в порядок — без спешки, без смущения, будто ничего не произошло. — Мне, знаешь ли, было прекрасно в родовом поместье, — произнёс Блюблад, поправляя манжеты. — Тишина, свобода, минимум моралистов в дверях. Но почему-то тётушка решила пригласить меня сюда. Может, скучает по скандалам. — Она слишком хорошего мнения о тебе, — холодно ответил Фэнси. — Её наивность граничит с милосердием. Тебе бы научиться благодарности. Блюблад усмехнулся. — Милосердие, — повторил он. — Да, её слабость — в этом. Фэнси повернулся к двери, коротко кивнув. — Приведи себя в порядок. Её Величество ждёт. Я — подожду снаружи. Он задержался на миг, глядя на кобылу, что стояла, обняв простыню. На её лице застыло жалкое выражение стыда и ужаса. Фэнси чуть поклонился, с идеально выверенной вежливостью. — Прошу прощения, леди. Очевидно, я недооценил... масштаб распущенности нашего принца. Щёлк — и дверь закрылась за ним, оставив за собой гул тишины и лёгкий запах лаванды, смешанный с вином и потом. Кобыла вздохнула, всё ещё дрожа. — Это... такой позор... — прошептала она, глядя в пол. Блюблад подошёл к зеркалу, не глядя на неё. — Забудут через час, — сказал он, доставая из ящика щётку. Он поправил ворот, выдохнул, словно решая, какую маску надеть сегодня. — Прости за неудобства. Ничего личного. Она подняла голову, уже успокаиваясь, и, несмотря на смущение, улыбнулась — чуть наивно, как и свойственно кобылам. — Я, пожалуй, привыкну, — сказала она, глядя, как он ловко завязывает галстук-бабочку копытами. — Почему... ты не используешь магию? — Потому что не могу, — коротко ответил он, не глядя. Она хотела спросить ещё, но он не дал. Взял плащ с кресла и, уже на пороге, бросил через плечо: — Было бы неплохо, если бы ты освободила покои в течение часа. Слуги приберут всё остальное. Коридор встретил Блюблада сухим запахом старого мрамора и ладаном, что тянуло из соседних залов. Сводчатые потолки гулко отзывались на каждый его шаг, как будто сам дворец не верил, что этот голос снова слышит его. У дверей уже стоял Фэнси Пэнс. Слегка склонив голову, он бросил на принца косой взгляд. — Ну наконец-то, — пробормотал он, — я уж думал, ты решишь не приходить вовсе. — А я думал, — с ленивой усмешкой ответил Блюблад, поправляя безупречно сидевший воротник, — ты умеешь находить путь к чужим покоям без меня. Они двинулись по коридору. — Признаться, — продолжил Фэнси, — я удивлён, что ты вообще решился явиться. Её Величество редко вспоминает о твоём существовании. Сколько прошло с последнего приглашения? Три? Четыре года? — Почти пять, — спокойно ответил Блюблад. — Думаю, тётушка просто соскучилась. Фэнси хмыкнул. — Перестань льстить себе. Думаю, ей просто любопытно, не спился ли ты окончательно. Блюблад усмехнулся. — О, милый Фэнси. Я не из тех, кто пьёт в одиночестве. У меня всегда есть компания. — Да, — с усталой издёвкой заметил тот. — Очередная «компания». Сколько их уже было? — Кто считает? — легко ответил принц. — Они сами приходят. Мечтают стать той самой особенной, что, мол, изменит мою жизнь. Смешно. Они же все одинаковы — жаждут не любви, а фамилии и положения. Он бросил короткий взгляд на Фэнси, и в глазах мелькнуло нечто странное — усталость, горечь, но тут же растворилось в привычной насмешке. — И потом, — добавил он с ленивым цинизмом, — я безопасен. — Безопасен? — приподнял бровь Фэнси. — Конечно. Как ты, возможно, помнишь, кровь аликорнов, даже если разбавлена до последней капли, оставляет после себя один любопытный побочный эффект — почти полная стерильность. Так что ни одна из моих бедняжек не пострадает. Фэнси резко остановился, словно эти слова задели его сильнее, чем он хотел показать. — Знаешь, иногда я и вправду не понимаю, как твоему отцу удалось тебя зачать, с такими-то генами. — сказал он холодно. — Да я и сам не понимаю, — усмехнулся Блюблад. — Видимо, чудо. Но я извлёк из этого максимум пользы — не боюсь ни жизни, ни последствий. — Ты не боишься ничего, кроме ответственности, — отрезал Фэнси. — Избалованный, праздный, пустой. Тебе дана честь, о которой другие мечтают поколениями — а ты растратил всё на вино и кобыл. Блюблад остановился, глядя на него как на что-то любопытное, но незначительное. — Ты ведь не мой отец, Фэнси. И даже не родственник, чтоб читать мораль. — Все во дворце погрязли в своих слабостях, — продолжил он, — кто-то прячется за долгом, кто-то за служением, кто-то за скукой. Но почему-то именно я — единственный, кого зовут развратником. Наверное, потому что мне хватает смелости не притворяться. Фэнси посмотрел на него исподлобья. — Потому что ты — родственник принцессы. Единственный из её рода, кто остался, кроме сестры. Блюблад не сразу ответил. В его взгляде мелькнула странная, ускользающая мягкость, будто имя, прозвучавшее в воздухе, задело что-то болезненное. — Знаю, — наконец произнёс он тихо. — И ценю её… единственную, кто остался в живых из всей моей семьи. Но не верю ни на секунду, что она терпит меня из любви. — Иногда я искренне удивляюсь. Почему её Величество до сих пор не выставила тебя вон, лишив всех титулов и остатков почестей. Блюблад усмехнулся, не глядя на него. — А зачем? Я ведь никому не мешаю. — Ты раздражаешь всех, — спокойно парировал Фэнси. — В тебе нет ни одного качества, способного вызвать симпатию. Ни у простых пони, ни у знати. Ни у самой Принцессы. Блюблад чуть замедлил шаг, будто обдумывая эти слова. — Пожалуй, ты прав, — сказал он наконец. — Я и сам не знаю, зачем. Мы почти не виделись… кроме пары формальных Гала, где её улыбка была скорее дипломатической, чем родственной. Он помолчал. — Не виделись с тех пор, как… Фэнси не дал ему договорить: — С тех пор, как все поняли, кто ты на самом деле. Фраза прозвучала не громко, но в пустом коридоре отразилась особенно отчётливо. Блюблад остановился. На мгновение его лицо потеряло привычную беззаботность, как маску, что соскользнула с актёра в середине реплики. — Ах, это, — произнёс он ровно, будто речь шла о чьей-то скучной сплетне. — Да, все всё поняли. Я — просто ужасный, мерзкий и до абсурда похотливый представитель худших черт нынешней золотой молодежи. — И ты ничего не сделал, чтобы это изменить, — напомнил Фэнси. — Я не люблю разочаровывать ожидания, — мягко ответил Блюблад, вновь улыбаясь, как будто разговор вернулся в комфортное для него русло. — Мир предпочитает меня таким. Так зачем спорить с миром? Они шли ещё несколько секунд в тишине. В конце галереи распахивались тяжелые створки, украшенные резным солнцем. Перед ними стояли стражники — молчаливые, неподвижные, как бронзовые фигуры. Блюблад остановился перед дверьми. — Дальше я сам, — сказал он, бросив на Фэнси взгляд, почти дружеский, но с легкой насмешкой. — Подожди здесь. Сейчас, — он обернулся к дверям, — взрослые разговаривают. Фэнси прищурился. — Если это можно назвать разговором. Блюблад не ответил. Он просто откинул прядь гривы с глаз, привычным движением, и уверенно шагнул к вратам. Стражники, не глядя, разом распахнули створки. Из глубины покоев пахнуло теплом, ладаном и чем-то почти домашним — запахом солнца, застоявшегося среди тяжёлых занавесей. Он шагнул внутрь — и дверь тихо, мягко закрылась за ним. Покои Селестии были залиты мягким, почти золотым светом — не от солнца за окнами, а от самого воздуха. Казалось, стены помнили её дыхание, зеркала отражали не облик, а ауру хозяйки. Когда Блюблад вошёл, она стояла у высокого зеркала, снимая с себя последние регалии — корону и нагрудник с инкрустированными камнями. Слышалось только лёгкое позвякивание металла и шелест ткани, когда она аккуратно укладывала их на подставку. Он кашлянул — слишком громко в этой тишине, — и Селестия обернулась. Их взгляды встретились, и время, кажется, на мгновение растянулось, словно воздух стал гуще. Блюблад невольно выпрямился, одёрнул воротник и, не зная, как начать, неуклюже выдавил: — Эм... привет, тётя. На её лице мелькнула улыбка — усталая, чуть натянутая, как у того, кто рад видеть, но не знает, как именно об этом сказать. — Принц Блюблад, — произнесла она мягко, — мой племянник. Как же я рада снова видеть тебя во дворце. Ты… так вырос. Он коротко фыркнул, стараясь скрыть неловкость за привычной усмешкой: — С ваших уст, ваше Величество, это звучит… неоднозначно. Но я тоже рад видеть вас. Он сделал пару шагов вперёд, взгляд скользнул по её покоям — изысканным, но без лишней роскоши: книги в полированных шкафах, горшки с белыми лилиями, тёплый запах воска и бумаги. Всё было упорядочено, как сама она. — И всё же, — продолжил он, — чем обязан столь внезапной чести? Селестия выдохнула, словно собираясь с мыслями. — Скажи, Блюблад, — начала она тихо, — ты помнишь своего отца? Он хмыкнул, криво усмехнувшись. — Того самого, что провёл жизнь, третируя собственного сына? Или того, что не гнушался спать с его няней, и с гордостью звал себя «прямым потомком бессмертного аликорна»? Нет, ваше Величество. Не то чтобы. Он помолчал, потом добавил с ленивой иронией: — Честно говоря, даже Фэнси Пэнса я видел чаще, чем его. — Он был хорошим жеребцом, — мягко сказала Селестия. — Честным. Просто ему не повезло… так, как многим не везёт вблизи трона. Она на секунду задумалась, потом добавила: — И не будь Фэнси, всё сложилось бы куда хуже. Я помню — лет… пять, может, десять назад, он убедил меня не наказывать тебя слишком строго. После того… инцидента. Блюблад хмыкнул, чуть приподняв бровь. — Семь лет, ваше Величество. Всего семь. Знаете, я всё никак не перестаю восхищаться тем, как мало значит время для бессмертных. Он покачал головой. — Забавно. Значит, я мог быть наказан ещё сильнее? Селестия опустила взгляд. — Я была… в смятении тогда. В ужасе. И да, рассматривала разные варианты. — Разные варианты, — повторил он с лёгкой, почти беззвучной усмешкой. — Прекрасный эвфемизм. Он сделал шаг к ней, в голосе мелькнула нотка раздражения. — Но я уже тысячу раз говорил, и скажу ещё раз: Принцесса Ми Аморе Каденс… солгала. Я — никогда не был ни в чём виновен. Воздух будто стал плотнее. Селестия, ещё секунду назад спокойная, мгновенно похолодела. Её взгляд стал строгим, ровным, как грань клинка. — Мы не будем обсуждать то, что произошло тогда, — тихо, но твёрдо сказала она. Он выдохнул, глядя на неё с полупритворной усталостью. — Разумеется. Зачем же? Проще делать вид, что всё уладилось, что ничего не было. Он усмехнулся, но в голосе не осталось легкости: — Тогда, позвольте узнать, зачем вы позвали меня? Вернуть мне возможность использовать магию? Сделать из калеки снова единорога, достойного своего имени? Селестия подняла голову, и свет от окна лёг на её лицо, подчеркивая тень усталости под глазами. — Нет, — сказала она тихо. — Не за этим. Она медленно, с каким-то царственным выдохом опустилась в кресло, отодвинула папку с гербовой печатью и, на секунду прикрыв глаза, произнесла: — До меня доходили слухи, Блюблад. О твоей… невоздержанности. Блюблад склонил голову набок, как актёр, слышащий старую реплику, которую знает наизусть. — Это не слухи, ваше Величество. Скорее… уже закрепившийся бренд, — произнёс он лениво, облокотившись на спинку кресла. Она, будто не заметив колкости, продолжила: — Некоторые из тех кобыл утверждают, что понесли от тебя потомство. Он фыркнул. — Лгут. Все как одна. Что ж, не впервой. Желающих нажиться на моей фамилии — хоть отбавляй. Он чуть улыбнулся уголком губ. — Если вы помните, тётушка, кровь аликорна в нашей ветви — сводит шанс успешного зачатия к ничтожному проценту. Мой отец потратил, кажется, четыре десятка лет, чтобы… наконец сотворить меня. Я, если угодно, наследие его упрямства, не его силы. Селестия не ответила сразу. Вместо этого тихо перевернула папку и подала её ему. На глянцевом листе лежала фотография: серая пегаска с соломенной гривой, держащая в объятиях крошечную единорожку с непослушным хохолком бело-золотых волос. — Её зовут Дитси Ду, — сказала Селестия тихо. — Она живёт в Понивилле. Говорит, что когда-то, много лет назад, ты был её… знакомым. И что эта малышка — твоя дочь. Блюблад рассмеялся — негромко, сухо, как будто кашлянул. — Ах да, разумеется. Теперь я, значит, соблазнитель простых пегасок с окраин? Он посмотрел на фото, чуть прищурившись. — Милая, конечно, кобыла. Глаза… хм. Но не припомню, чтобы когда-нибудь… пересекались. Он поднял взгляд. — С чего вы решили, что она не врёт, тётушка? Селестия медленно поднялась, подошла к окну, глядя куда-то вглубь сияющего города. — Я проверила. До седьмого колена в её роду не было ни одного единорога. И, к слову, она — существо настолько простодушное, что лгать ради выгоды… не в её натуре. — Простодушие, — с насмешкой повторил он. — То есть глупость. Знаете, это даже льстит. Он откинулся в кресле, чуть улыбнувшись. — Но против природы не пойдешь. Шанс заделать кого-нибудь — удручающе мал. Статистика, ваше Величество. — Никогда, однако, не равен нулю, — спокойно ответила Селестия. Она снова повернулась к нему, и в её глазах не было ни осуждения, ни тепла — только выверенный, сдержанный свет. — Я не собираюсь наказывать тебя за то, чего, возможно, не было. Но я и не стану игнорировать последствия. Он нахмурился, впервые заметно теряя снисходительный тон. — Иными словами, вы хотите… что? Чтобы я женился на первой встречной, из жалости? Или поселился в Понивилле и играл роль заботливого отца? — Нет, — произнесла она мягко, но с такой уверенностью, что звук слова будто утонул в воздухе. — Я хочу дать тебе шанс. Один. Последний. Она подошла ближе, опустила папку на стол перед ним и развернула первую страницу: карта, печати, документы. — У меня для тебя поручение. Достаточно важное, чтобы ты мог проявить себя. Исправить то, что о тебе говорят. Испытание — если хочешь. Блюблад прищурился, пальцем коснулся печати с гербом Эквестрии. — И, разумеется, если я соглашусь, мне позволят спокойно уйти после этого, вернуться к своей… роскошной и праздной жизни? — Если выполнишь задание — да. — Селестия кивнула. — И, может быть, тогда я смогу снова увидеть в тебе того жеребца, каким ты когда-то мог быть. Он медленно выдохнул, с кривой усмешкой заметив: — Было бы, наверное, наивно рассчитывать, что я понадобился своей единственной семье хоть для чего-то иного, кроме грязной работы. Что на этот раз? Принцесса не ответила сразу. Лишь тонко кивнула, как будто соглашаясь с тем, что иного ответа он и не ожидал. — Помнишь последнее Гала? — спросила она, не глядя. — В общих чертах, — Блюблад слегка пожал плечами. — Ничем не выделялось от предыдущих. Селестия откинула листы папки и спокойно сказала: — На том приёме присутствовали носители Элементов гармонии. В частности, носитель Элемента Щедрости. — Рарити, — безразлично прочёл он с первой страницы, мельком взглянув на фото. — Ну и что? — То, как ты с ней обошёлся, — продолжила Селестия тихо. — Было, довольно... скверно. Он хмыкнул: — О, так это об этом всё? Я думал, мы уже пережили тот скандал. Провинциалка приняла вежливость за приглашение, а потом сделала из этого трагедию. Селестия чуть приподняла бровь. — Провинциалка, как ты её называешь, за прошедшие годы сумела создать собственную сеть домов моды по всей Эквестрии. Теперь она собирается открыть представительство в Кантерлоте. Моя ученица, Твайлайт Спаркл, настоятельно просила поощрить её усилия. Она положила перед ним другой документ. — Через Фэнси Пэнса был размещён заказ на праздничные наряды для следующего Гала. И ты, — её взгляд стал ледяным, — представишь меня на всех этапах работы. Проследишь, чтобы госпожа Рарити имела всё необходимое, и чтобы ни один из поставщиков не посмел чинить ей препятствия. Он медленно откинулся на спинку кресла, рассматривая фото. — Какая-то портниха берёт на себя слишком много. Корчит из себя леди. — Я бы не советовала тебе повторять прошлые ошибки, — тихо перебила Селестия. — На этот раз я не буду столь снисходительна, Блюблад. Всё, что она скажет о тебе, будет услышано. Он заметно оживился, лениво скользнув взглядом по документам. — И если я вдруг… проявлю себя с лучшей стороны? — Тогда, возможно, — Селестия сделала паузу, — я верну тебе то, что когда-то отняла. Он приподнял голову. В глазах мелькнул голод, который он даже не пытался скрыть. — Где её разместят? Какие ресурсы ей выделены? Мне позволено распоряжаться финансами? Или хотя бы получить печать на реквизицию, если понадобится… Селестия впервые улыбнулась — устало, с лёгкой насмешкой: — Вот уж не думала, что ты способен так быстро воодушевиться, племянник. Всё это — на твоё усмотрение. Надеюсь, властью, которой я тебя наделю, ты не станешь злоупотреблять. Он медленно поднялся, аккуратно сложив бумаги. — Когда ты просишь, тётушка, я всегда пример для гражданского добродетельного поведения. Она не ответила. Лишь следила, как он направляется к дверям — высокий, безупречно одетый, с тем самым выражением самодовольной усталости, за которым всегда прятался холодный расчёт. И только когда дверь за ним закрылась, Селестия позволила себе едва заметный выдох.