Связаны

      Как должна пахнуть победа? Шампанским? Быть может, запахом гари от взорвавшихся только что совсем рядом фейерверков? Или чем-то сладким, ведь по праздникам Большой Зал Хогвартса наполнен всеми возможными десертами и деликатесами, от которых трещит стол. Вероятно, еще цветами. Она точно должна юыть приятной, наверняка сладкой на вкус.       Нет. Победа пахнет кровью.       Гарью, все-таки. Десятки сгоревших домов, не до конца потушенные пожары на территории школы и леса. Горящие так неожиданно трупы.       Их много: на ступенях школы, в разрушенных классах, меж деревьев в Запретном лесу.       Гарри Поттер.       Джинни Уизли.       Пэнси Паркинсон.       Теодор Нотт.       Грегори Гойл.       Все они мертвы. Это только те, кого прямо сейчас видела перед собой Гермиона. Пятеро ее однокурсников, среди них — двое лучших друзей — мертвы.       Вот так выглядит победа?       Победа над тьмой должна значить свет, разве нет? Она точно должна радовать, окрылять, заставлять улыбаться до боли в щеках, заставлять смеяться, а если все-таки плакать — то от счастья. Так?       Тогда почему так больно, горько и пусто? Почему слезы льются, а колени дрожат? Кажется, будто мир вот-вот рухнет, упорхнет из-под ног — и ты ляжешь рядом с друзьями. Рядом с теми, кто больше никогда не улыбнется, не заговорит, не обнимет. Кто не вручит тебе подарок на Рождество, кому не вручишь ты.       Кто был всем — теперь просто холодное тело. Герои войны — трупы. И разве это победа?       Зажимая рот рукой, Гермиона сдерживала рвущуюся наружу новую истерику — очередную на сегодня — но сил уже не было. Девушка стала оседать на землю, глядя прямо перед собой — туда, где накрывали волшебным покрывалом тех, кто больше никогда не откроет глаз.       — Гермиона, — услышала она как из-под толщи воды, — Гермиона, вставай. Нам нужно… нам нужно уходить.       Это был Рон. Рон Уизли — тот, кто потерял брата и сестру. Тот, чья жизнь разделилась на совсем другое “до” и “после”. Тот, кто оставался каким-то удивительным оплотом спокойствия в этом Аду.       Интересно, он в самом деле держался или делал вид? Каково это: терять друзей и родных? Не просто стереть кому-то память, а действительно увидеть смерть близких? У Гермионы умирала бабушка. Родители просто остались вдали, в Австралии, без возможности когда-то вспомнить ее. И теперь, глядя на трупы друзей, она задавалась вопросом, только одним.       Может, лучше бы умерла она?       — Это должна была быть я, — прошептала она, и ее руки безвольным грузом упали на колени, — почему они, а не я? У меня никого не осталось, а у них… у них были семьи!       Рон сжал ее плечи и попытался поднять, но Гермиона, дернувшись, вырвалась из его хватки. Она закричала, зарываясь пальцами в землю, загребая ее так, что под ногтями застревал песок. Горло саднило от надрывного крика, из желудка подступила желчь все выше. Вот-вот — и Грейнджер вырвет органами, настолько сильно они закручивались внутри и болели.       — Идем, пожалуйста, — голос Рона оставался спокойным, ласковым, беспокойным.       Его пальцы касались ее плеч, не отпускали, но и не тянули теперь вверх. Парень давал ее прожить все эмоции, которые так рвались наружу, словно она проживала их за двоих.       Сгибаясь, скручиваясь почти в глубок, Гермиона упала лбом на мокрую землю, которая тоже пахла кровью и сыростью. Девушка всхлипывала, задыхаясь, не жалея себя. Ее трясло: от холода, от злости и обиды, от боли. От несправедливости.       Горячие руки, крепкие, родные обхватили ее — и Гермиона оторвалась от земли. Она ощутила невесомый поток магии, а затем — как высохла и очистилась ее одежда. Рон, пересилив ее и ее истерику все же поднял девушку на ноги. Он требовательно, но аккуратно развернул ее, и Гермиона свалилась в его объятия, комкая в пальцах растянутую худи — точно такую же, как была на Гарри, только с буквой “Р” на спине. Такая же была и у нее, с буквой “Г”, но она все никак не находила повод, чтобы надеть ее.       — Мы не можем ничего изменить, Гермиона, — прошептал Рон, поглаживая ее по спине, прижимая ближе к себе, — нам остается только жить с этим. Война и победа в ней — это больно, к сожалению.       Гермиона злилась и терялась в ощущениях. Она не понимала, почему Рон так спокоен, откуда взялась эта гребаная рассудительность? Или ему настолько отшибло мозги утратой, что он стал… таким?       — Жизнь продолжается, к сожалению, — продолжился тихий шепот. Он должен был успокаивать, но Гермиона тряслась и злилась только сильнее, — и мы должны ценить то, что остались живы.       — Рон прав, — услышала Гермиона второй голос и затихла, переставая плакать.       Грейнджер оторвалась от груди парня и обернулась. Она увидела Луну Лавгуд, смотрящую на них с Роном все с тем же блеском в глазах, что и раньше. Для них действительно это было так просто?       — Вряд ли кто-то из тех, кто умер, был бы рад видеть наши страдания, — она попыталась улыбнуться, и Гермиона приоткрыла рот, чувствуя, как ее снова тошнит, — наши друзья хотели для нас и хотят до сих пор только лучшего и светлого. Мой папа тоже умер, и я теперь совсем одна. Зато я буду видеть фестралов чаще, прекрасные существа…       Уходя в сторону, продолжала рассуждать Луна, но Гермиона уже не слушала. Она смотрела в пустоту — на разрушенный замок школы — и пыталась осознать хотя бы что-то.       Война окончена.       Они победили — Темный Лорд мертв.       И ее друзья — ее мир — тоже.       — Идем, — снова, как попугай, повторил Рон, и Гермиона уже не стала сопротивляться.       Она позволила Рону переплести их пальцы. Бросила еще один взгляд на полотно, под которым лежали те, кто был так дорог сердцу, и отвернулась. Взглянула на Рона, на его рыжие огненные волосы, и увидела там несколько седых волос.       Война оставила след на всех.       Ступая за парнем, за своим другом, Гермиона даже не пыталась заставить себя поверить в то, что впереди их ждет что-то хорошее.       — Мы со всем справимся, — Рон остановился и развернулся всем телом к Гермионе, прижимая ее за талию к себе.       Его губы коснулись лба Гермионы, и Грейнджер прикрыла глаза. Она вдохнула поглубже. Все еще пахло гарью и кровью, сыростью и болью.       Победой не пахло.

***

      Дом, в котором Гермиона провела половину школьных лет, в котором слышала шумные разговоры и заливистый смех, в котором всегда пахло домашней едой и было слишком тесно, вдруг стало тихо и пусто.       Нора — место, в которое Гермиона рвалась иногда сильнее, чем домой, ведь именно там были ее друзья. Она считала этот дом вторым, и Хогвартс — третьим. Теперь у нее не было ни одного.       Молли Уизли, сидя на пыльном сером диване, смотрела в одну точку перед собой, когда они с Роном вошли в дом. Женщина не моргала, даже не дышала, кажется, и не обращала никакого внимания на вошедших. Гермиона знала, чем заполнены ее мысли, предполагала, по крайней мере. Она снова удивлялась тому, что женщина — как и ее выживший сын — не плакала, не кричала, а просто молча смотрела в стену. Наверняка в ее бездействии и молчании было куда больше.       Рон подтолкнул Гермиону дальше, вглубь дома, прошептав еще одно тихое “идем”. Едва сдержав свое недовольство, Гермиона тихо пошла вперед, по направлению к их комнате.       — Почему именно мои дети? — вдруг послышалось за спиной. — Почему не я? Почему не… ты?       Гермиона замерла и медленно обернулась, опустив плечи. Она встретилась со взглядом зеленых глаз — точь-в-точь как у Рона — и ее рот приоткрылся. Молли Уизли смотрела на нее так, будто винила Гермиону в смерти своих детей.       — Почему не ты? — повторила женщина свой вопрос и медленно поднялась с дивана. — У тебя ведь никого и ничего нет, да? Ты ведь совсем одна, а твои родители-маглы больше не помнят тебя. Почему не умерла ты?       Гермиона отступала, чувствуя натиск от слов и шагов женщины. Рон вырос перед ней и что-то сказал матери, но Гермиона не расслышала. Она просто развернулась и сорвалась на бег. Быстро перебирая ногами, Гермиона поднялась на третий этаж — туда, где была их с Роном комната — и прислонилась к двери, захлопнув ее изнутри.       Она тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Слова Молли набатом звучали в голове, и желчь снова подступала к горлу. Слезы собрались в уголках глаз, секунду — и мокрые дорожки обожгли щеки, словно кто-то полоснул острым лезвием по нежной коже.       Сползая под деревянному полотну, Гермиона осела на пол. Тонкий джемпер задрался, цепляясь за шероховатость двери, и Гермиона ощутила его колючесть голой спиной. Хотелось содрать с себя кожу, заставить себя почувствовать как можно боли, но физической, а не моральной. Хотелось иметь возможность умереть, лежать там, где лежали Гарри и Джинни. Только бы никогда не ощущать, как растягивается дыра в груди, как скручивает все внутри от осознания, что кто-то — мать умерших детей — желает ей смерти. Но разве она может винить Молли? Разве имеет право осуждать женщину, скорбящую и разбитую горем, за ее эмоции? Возможно, миссис Уизли даже не осознает того, что говорит. А может действительно считает, что Гермиона не заслужила жить.       Всхлипывая громче, Гермиона закрыла рот рукой. Она подпирала дверь спиной, продолжая тихо плакать. Зажмурив глаза, она представляла, каким мог бы быть мир без войны. Вспомнила, как они с друзьями носились по этому дому, по двору Хогвартса, по улицам Хогсмида — и картинки тут же сменялись реальностью.       Той, в которой ее друзей нет.       Никто больше не улыбнется ей, не будет смеяться с дурацких и неуместных шуток Рона и не потащит ее ночью на кухню, чтобы насладиться фирменным тыквенным пирогом Молли.       Задыхаясь от нового витка истерики, Гермиона легла на пол и скрутилась в позу эмбриона. Она сжалась всем телом, продолжая дрожать, всхлипывать и ненавидеть себя.       Она не сделала ничего, чтобы спасти своих друзей. А они спасли ее, отдав свои жизни. Зажмурившись, Гермиона мечтала лишь о том, что когда она откроет глаза, то либо увидит своих друзей, либо кромешную темноту, означающую, что ее тоже больше нет.

***

      Когда Гермиона открыла глаза, ее в самом деле встретила кромешная тьма, но очертания комнаты все еще были различимы. Она все еще жива.       Все тело затекло, поэтому приподняться, упираясь ладонями в пол, было тяжело и больно. Тело, истощенное за столько дней, изморенное голодом и истериками, было слишком слабым и непослушным. Все же садясь, Гермиона осмотрелась, привыкая к темноте, и прислушалась. Даже ночью в этом доме никогда не было настолько тихо.       Придерживаясь за стену, а затем за стоящий рядом комод, Гермиона встала на ноги. Она глубоко вздохнула и подошла к шкафу, откуда на ощупь достала свою одежду, даже не задумываясь, что именно из всех стопок оказалось у нее в руках. Хотелось помыться. Смыть с себя ощущение и запах смерти, смыть с себя взгляд и слова Молли, прикосновения Рона и ощущение собственное ничтожности.       Даже не задумываясь о том, где Рон, Гермиона тихо вышла из спальни, прикрывая за собой дверь. Все так же двигаясь в темноте, она прошла в ванную и включила свет. Горела только одна лампочка из трех — и это тоже было своего рода насмешкой. Не работало ничего.       Сбрасывая грязную, липкую от пота одежду, Гермиона сбросила следом и белье и просто переступила кипу одежды и шагнула в душевую кабину. Холодная плитка заставляла мурашки бегать по ее телу, отчего девушка задрожала и поспешила выкрутить кран, включая воду. Сначала ее обожгли ледяные струи, колючие, словно иголки, а затем полился кипяток. Свариться заживо в душе — тоже ведь выход?       Намыливая волосы шампунем с ароматом персика, Гермиона подумала о Джинни. Ее лучшая подруга всегда пахла персиками и очень любила этот фрукт.       Вздыхая, Гермиона стала смывать шампунь, размазывая пену по телу и смывая с себя сегодняшний день вместе с предыдущими. Кожа горела, горело все внутри, словно кто-то разжег Адское пламя.       Слезы вновь полились по щекам девушки, заставляя ее плечи содрогнуться от новой истерики. Сжимая руки в кулаки, Гермиона впилась ногтями в ладони, искренне желая оставить на них следы.       Это было невыносимо больно. Не ногти, нет. Смерть Джинни. И Гарри. Не так больно было бы умереть самой.       Шумный вздох с рваным всхлипом сорвался с губ Гермионы, когда на ее талию легли горячие шершавые ладони и скользнули к животу. Требовательные пальцы стали размазывать по ее телу оставшуюся пену, и Гермиона напряглась, словно натянутая струна:       — Что… что ты делаешь? — она спросила тихо, с придыханием, чувствуя, как ее тело вновь покрывается грязью.       Вот так выглядело спокойствие и холодность Рона к происходящему? Вот так он собирался справиться с болью и горем?       Сухие губы коснулись ее влажной шеи, и Гермиона приподняла плечи, будто пытаясь сбросить с себя нежеланные прикосновения. Она хотела развернуться в кольце рук Рона, но он не позволил, крепко держа ее.       — У меня больше никого важнее тебя не осталось, — прошептал Рон, и его руки скользнули по мокрому телу выше, к груди, и сжали оба полушария. — Я так люблю тебя. Давай просто забудем то… что произошло.       Гермиона не могла пошевелиться. Она замерла в омерзении, чувствуя, как ее тошнит. Тело предавало ее: оно не реагировало на прикосновения парня, но и не могло сдвинуться с места.       — Рон, я… не хочу, — проскулила Гермиона и сжала пальцами руки Уизли, пытаясь оторвать от себя, но все безуспешно, — отпусти меня.       — Нам ничего не остается, как любить друг друга, — продолжал наседать он, и его рука скользнула ниже, к промежности Гермиона и протиснулась между сжатых бедер, — мы не можем вернуть время вспять и вернуть тех, кто умер. Но мы можем… создать новые души.       Гермиона проснулась. Ее тело вспыхнуло, как и разум, когда пальцы Рона проникли между ее половых губ и на сухую попытались протолкнуться глубже. Желчь уже была во рту, и Гермиона едва сдержала ее, проглотила, и тут же вырвалась из рук Рона.       — Ты… больной? — она вжалась в стену спиной, прикрываясь руками. Вода продолжала стекать по ее телу, затекала в глаза, но Гермиона все равно видела яркое рыжее пятно волос и зеленые глаза перед собой, — что ты несешь, Рон?       Скользя спиной по ледяной плитке, Гермиона продвинулась к дверце душевой и рванула из нее, едва не падая. Она наспех схватила висящее на крючке полотенце, свои вещи с раковины и бросилась прочь из ванной.       Слезы лились по ее щекам, и теперь Гермиона даже не ощущала их. Это было уже что-то настолько привычное, обыденное, что было плевать. Рано или поздно они закончатся. Наспех вытираясь, Грейнджер бросила полотенце на пол и стала натягивать на влажную кожу чистые джинсы, игнорируя отсутствие белья. Точно так же, рыдая сильнее от того, что липнет ткань, Гермиона натянула на себя тонкий розовый джемпер, который за секунду стал мокрым.       — Послушай, — услышала Гермиона за спиной и резко дернулась, разворачиваясь, — хватит истерить. Это уже глупо, Ми.       — Не подходи! — выкрикнула Гермиона и выставила руку вперед, — не прикасайся ко мне, Рон!       Глядя в глаза Рону, Гермиона обошла его по кругу и быстро выскользнула из спальни обратную в ванную. Забирая из кармана джинс палочку, подхватывая обувь, Гермиона развернулась и выставила палочку перед собой. Рон опять появился перед ней, но отступил назад, когда кончик древка почти коснулся его груди. Гермиона даже не заметила, что на нем не было ничего, кроме полотенца.       — У тебя стресс, я понимаю, но хватит, — выдохнул Рон, будто кошмарно отчего-то устал. Или от кого-то, а точнее — от Гермионы. — Идем спать, поговорим утром.       — Нет! — рявкнула Гермиона и ткнула палочкой в грудь Рона, — отойди! Я ухожу!       Рон поднял руки и попятился назад. Гермиона смогла выйти из ванной, удерживая его, словно на мушке, а затем подошла к лестнице. Бросая последний взгляд на парня, Гермиона резко развернулась и рванула вниз по лестнице, не думая о том, сильно ли она шумит. Она ступенька хрустнула под ее ногой, и девушка подвернула лодыжку, громко вскрикнув при этом.       Она слышала неспешные шаги позади себя, и это заставляло ее тело дрожать все больше. Казалось, что ее колбасит, словно у нее шкалит температура тела. Но это была просто паника, которую она уже не контролировала.       Спустившись на первый этаж, Гермиона даже не стала осматриваться. Она бросила на пол обувь и вскочила в кроссовки, игнорируя боль в правой лодыжке. Ступая чуть громче прежнего, Гермиона подбежала к камину и схватила из горшка с порохом горсть, а затем быстро переступила невысокое ограждение и встала ровно под дымоходом.       В голове не было никаких мыслей, куда она могла бы отправиться. Ей было некуда пойти, камины в школе не работали уже давно. Но стоило ей развернуться и увидеть перед собой Рона, а за его спиной Молли, как идея пришла сама собой, лишь бы быстрее убраться прочь:       — Три метлы. Зеленое пламя охватило ее, унося в нужное место. Оставалось надеяться, что семейство Уизли не услышало ее слов, а бар — не разрушен, и ей будет где переночевать сегодня.       Жаркие языки слегка согрели ее влажное тело, а затем исчезли, являя Гермионе знакомую картину. Бар был словно нетронутым. Все осталось так, как и было, когда Гермиона была здесь последний раз. С друзьями.       Склонив голову, Грейнджер переступила невысокое ограждение и вышла из камина. Она осмотрелась, но никто не обратил на нее внимание — все гости продолжали упиваться одиночеством или компанией других волшебников и волшебных существ, то ли празднуя, то ли скорбя. Музыка все еще была слышна, но звучала гораздо тише, чем обычно.       Кусая губы, обнимая себя за плечи, Гермиона медленно подошла к барной стойке. Она запоздало поняла, что у нее с собой нет ни галеона, и она вряд ли сможет поесть, выпить что-то или тем более переночевать. Но она же, вроде как, Героиня войны. Может, это хотя бы сейчас поможет ей.       — Грейнджер, — услышала Гермиона хриплый голос сбоку и вздрогнула.       Она медленно повернула голову, и с ее губ сорвался шумный вздох. Она впилась взглядом в серые, ледяные глаза, смотрящие на нее с интересом и удивлением. Малфой. Драко Малфой собственной персоной — ее однокурсник, сын приспешника Темного Лорда и юный волшебник, которого вынудили стать Пожирателем Смерти и принять метку. Просто Драко, который тоже потерял друзей и отца.       — Будешь? — он подвинул стакан, который держал в руках, ближе к ней, продолжая сверлить ее взглядом.       Облизав губы, Гермиона вдруг ощутила, как весь шум из головы исчез. Ее сознание резко очистилось, а внутри перестало скручивать все в узел. Холодный, пронизывающий до костей взгляд будто согрел ее, а участливость Малфоя, возможно, не совсем искренняя, заставила ее расслабиться.       Все, что смогла сделать Гермиона, это кивнуть. Драко протянул руку вперед, держа в ней стакан, и тогда Гермиона подняла и свою. Она обхватила пальцами холодное стекло, продолжая смотреть на Малфоя, не моргая. Внезапно возле него появился второй такой же стакан, и, не отрывая взгляд, парень поднял и этот стакан. Он поднес его ближе к руке Гермионы, а затем ударил стеклом о стекло и горько хмыкнул:       — За победу, Грейнджер.

***

      Вкус виски был поначалу слишком непривычным, и Гермиона морщилась, пока не опустошила первый стакан с алкоголем. В этот момент ее сознание начало ускользать, а язык наконец-то развязался. Но только у нее, Малфое же продолжал молчать.       — Ты думал о том, почему все так? — спросила Гермиона, будто в воздух, поворачиваясь к Драко.       Она смотрела на острые черты его лица, на высеченный, словно из камня, профиль, и пьянела сильнее. Ей даже не верилось, что она сейчас сидела рядом с ним — со слизеринцем, который столько лет донимал ее и ее друзей; с парнем, который считал, что она — Гермиона Грейнджер — гребаная грязь на его ботинках. Это было инородно, странно, но… не страшно.       Драко выглядел таким же разбитым, как и Гермиона. Победа в войне была для него точно такой же победой, как и для Гермионы. Он потерял много, точно, как и Грейнджер, возможно поэтому его присутствие и не отталкивало ее. А может причиной был алкоголь на пустой желудок.       — Ты ведь был по ту… сторону, — продолжила Гермиона. Стакан в ее руке вновь наполнился янтарной жидкостью, и, не задумываясь, Гермиона поднесла стакан к губам и сделала большой глоток, обжигающий горло. — Почему тогда нам одинаково больно?       — А кто тебе сказал, что я был по ту сторону? — наконец-то заговорил Малфой и повернулся корпусом к Гермионе, опираясь локтем на барную стойку. — Ты думаешь, что знаешь все? Помогли знания в войне?       Это было колюче. Гермиона сжала губы в тонкую линию, а пальцы сомкнулись на хрупком стекле сильнее, будто она собиралась сломать его. По сердце кто-то царапнул ногтями, и они будто вновь вернулись в те дни, когда Малфой цеплял ее в коридорах школы.       — Я не выбирал, — грустно хмыкнул Малфой, вновь отводя взгляд и делая глоток виски, опустошая уже третий стакан — по крайней мере, на глазах Гермионы — и прикрыл глаза, — за меня выбирали всю жизнь. Точно так же было и сейчас. За меня решили, что я хочу быть не на той стороне. За меня решили, хочу ли я жить, умереть или гнить в Азкабане.       Гермиона отвернулась тоже, опустила взгляд в стакан, а затем быстро поднесла его к губам и опустошила. Стекло звонко опустилось на деревянную столешницу, и тогда Драко вновь посмотрел на Грейнджер:       — Все, что я когда-либо делал — не было моим выбором. Никогда.       Шатаясь, Гермиона вдруг встала со стула, и он с с грохотом упал на пол позади нее. Драко встал следом и подхватил Гермиону под локоть, придерживая. Он молчал, просто сжимал пальцами ее руку, удерживая на месте.       Гермиона, вскинув голову, уставилась на него пьяными глазами и горько ухмыльнулась:       — Не боишься испачкаться?       Вопрос слетел с ее губ совсем просто, и она даже не подумала, как отзовется Драко на эту глупость. Он лишь хмыкнул и улыбнулся уголком губ. Его пальцы сжались сильнее на локте Гермионы, и он шагнул ближе к ней.       — Никогда не боялся, Грейнджер.       Она сглотнула и моргнула несколько раз, чувствуя, как кружится голова — то ли от алкоголя, то ли от голода. То ли от взгляда и прикосновения Малфоя.       — Мне негде спать, — промямлила она, продолжая сверлить Драко взглядом, — и вообще жить.       Кивнув, Драко отпустил локоть Гермионы и опустил руку. Грейнджер не успела опустить руку — Драко переплел их пальцы, крепко сжимая. Потянув Гермиону на себя, он заставил ее шагнуть ему навстречу, прижаться к его груди. Секунда — и они исчезли из бара, оставляя два одиноких стакана стоять на барной стойке.       Казалось, никто не обращал внимания на них весь вечер. Но на самом деле абсолютно все в баре увидела, как Героиня войны и Пожиратель смерти исчезли, держась за руки.