Гордость нации

Роберт подскочил от звуков какой-то возни за дверью, а потом настойчивого звонка. Лишь потом юноша сообразил: это ведь ЕГО квартира, ЕГО логово, ОН, хищник, вернулся в свою пещеру, чтобы завершить своё "дело" - прикончить жертву, добычу, которая сама пришла к нему, но сделать это более изысканным, вычурным, садистским методом, а не просто забить до смерти своей цепью с гирькой. Роберт подошёл к двери и заглянул в глазок. Так и есть. Это он. Штрайхер. Нацист. Убийца, который зачем-то пощадил его, хача черномазого, ещё и ключи от своей квартиры дал. Юноша, трясущимися руками, повернул ключ в замке и открыл дверь, впуская хозяина в его апартаменты. Бритоголовый мужчина в кожаной куртке и коричневой футболке бросил на Роберта снисходительный взгляд и слегка искривил губы в улыбке. - Хорошо, что ты здесь, произнёс Штрайхер, снимая куртку и проходя в комнату-музей. - Не убежал. На крайняк, - заметил мужчина, - у меня всегда ещё одна пара ключей имеется, про запас. Перед бюстом Гитлера скинхэд вытянулся по стойке "смирно", щелкнув каблуками ботинков с высокими берцами и вскинув правую руку в римском салюте. - Хайль Гитлер! - негромко произнес мужчина. Это напоминало религиозный ритуал. Не обращая внимания на Роберта, Штрайхер начал переодеваться, и в этом тоже был элемент священнодействия. Сначала он снял и поставил на полочку свои ботинки с белыми шнурками. На языке знаков и символов, принятых в их движухе, эти шнурки означали, что обладатель данной обуви совершил убийство. На войне - как на войне. После ботинков, переобувшись в домашние тапочки, Штрайхер стянул с себя камуфлированные военные штаны и коричневую футболку, кое-где мокрую от пота. Оставшись в одних трусах, черных с белыми лампасами на бёдрах, мужчина аккуратно сложил штаны на спинку стула, футболку скомкал в руке, видимо, готовясь ее выстирать. Роберт разглядывал его мускулистое тело, покрытое татуировками. На спине, растянувшись во всю длину своих крыльев, красовался немецкий орёл, сжимающий в лапах венок со свастикой. Герб Тысячелетнего Рейха. На руках тоже были набиты свастики, черепа, скандинавские руны SS, похожие на молнии, черный шеврон какой-то дивизии. Присутствие юноши его совсем не смущало. Снова улыбнувшись Роберту и сказав: - Жди меня здесь, можешь взять себе пиво в холодильнике, - мужчина направился в ванную комнату. Но лишь только он открыл туда дверь с мутным, желтоватым стеклом, его гость внезапно спросил: Роберт - Зачем ты убил моего отца?? Других людей на рынке? Мы ведь ничего плохого вам не сделали... Мужчина остановился. Потом швырнул смятую футболку куда-то внутрь ванной комнаты, развернулся в сторону Роберта. Улыбки больше не было. Каменное, суровое лицо, сверкающие глаза внушали суеверный ужас. - Не я, - коротко ответил он, - а один из наших новобранцев. Шульц, кажется. Его сейчас менты в СИЗО прессуют, вряд ли выпустят. Свидетелей на месте преступления, к сожалению, было оказалось слишком много. Пока я гонялся за тобой, нагрянули копы с омоновцами, с десяток наших парней тоже загребли. Теперь им придётся чалиться на нарах, если наши, "на верху", не найдут им хорошего адвоката. "Штрайхер, Шульц... Одни немецкие кликухи вместо имён. Интересно, как они своего главаря называют? Фюрером?". Такие мысли путались в голове у Роберта. - А меня зачем пощадили? - не унимался юноша. - Ты - другой, - ответил мужчина. - Не такой, как остальные хачи. После этих слов скинхэд всё же вошёл в ванную, даже не удосужившись закрыть за собой дверь, поэтому Роберту было хорошо видно, как он снял с себя трусы, бросил их в пластмассовый тазик, где уже лежала смятая футболка, залез в длинную эмалированную ванную, намылился шампунем, потом включил воду и стал омывать себя с помощью душа. Пена стекала потоками по его красивому, мускулистому туловищу. Роберт невольно залюбовался им, но потом поймал себя на мысли, что это неправильно – подглядывать за другим мужчиной. У него даже щеки и кончики ушей покраснели. Звук льющейся воды и запах дешёвого шампуня заполнили пространство. Роберт стоял как вкопанный, не в силах отвести взгляд. Мускулистая спина, широкие плечи, чёткий рельеф мышц, подчёркнутый стекающими струйками воды — всё это гипнотизировало и пугало одновременно. Он видел, как мыльная пена скользит по сложным татуировкам, искажая свастики и руны, делая их на мгновение живыми, движущимися. «Ты — другой». Эти слова горели в его мозгу. Что это значит? Чем он другой? Тем, что у него светлая кожа и утончённые черты, доставшиеся от русской матери? Тем, что он не похож на того «хача», которого должен ненавидеть Штрайхер? Это была какая-то извращённая, чудовищная логика, которая лишь сильнее ранила. Вода перестала литься. Владимир вышел из ванны, не вытираясь. Капли воды скатывались по его телу, сбегая с татуировок и падая на потёртый линолеум. Он был огромным, влажным и диким, как зверь после грозы. Его голое тело в этом «музее ненависти» казалось самым откровенным и пугающим экспонатом. Он прошёл мимо Роберта, всё так же не обращая на него внимания, словно юноша был невидимым призраком, мебелью или домашним животным. Мускусный запах мыла, пота и чего-то сугубо мужского, животного, ударил Роберту в ноздри. Владимир направился в спальню. Роберт, повинуясь неведомому импульсу, медленно поплёз за ним, остановившись в дверном проёме. Комната была аскетичной: голые стены, простой железный каркас кровати, застеленной армейским одеялом. На тумбочке — рация, складной нож и пачка сигарет. На стене царила своеобразная «святая троица» того мира, в котором жил Юлиус Штрайхер. Портреты, обрамлённые в строгие деревянные рамы, были расположены в строгом иерархическом порядке, как на алтарной преграде. В центре — Адольф Гитлер. Это был не просто портрет, а икона. Фюрер был запечатлён в знакомой всему миру позе: скрещённые на груди руки, властный, непоколебимый взгляд, устремлённый поверх голов зрителей — в великое будущее Тысячелетнего Рейха. Чёрно-белая фотография, тронутая ручной акварельной раскраской, придавала лицу неестественный, восково-телесный оттенок, отчего оно казалось ещё более неживым и божественным одновременно. Художник, явно поклонник, вывел каждый знакомый элемент: упрямую прядь волос, спадающую на лоб, узкие усы, скрывающие верхнюю губу, и пронзительные, гипнотические глаза, в которые невозможно было смотреть долго. Этот взгляд был главным элементом портрета — фанатичный, всевидящий, полный непоколебимой воли. Он висел прямо перед кроватью хозяина квартиры, завершая композицию, и казалось, что нарисованный Фюрер смотрит на своего нынешнего соратника, сверяя земное воплощение нацистской идеи со своим небесным идеалом. Слева от него — Бенито Муссолини. Дуче был изображён в полный рост, на фоне знамён и римских орлов. Он стоял в театрально-героической позе, откинув голову назад, с могучей выставленной вперёд челюстью, олицетворяя неудержимый напор итальянского фашизма. Его форма была безупречно подогнана, на голове красовалась знаменитая феска с орлом и фасциями. В отличие от гипнотической духовности Гитлера, Муссолини излучал чисто земную, животную силу и триумф. Взгляд его был направлен прямо на зрителя — наглый, вызывающий, полный сознания собственного величия. Он был соратником, младшим, но грозным братом в этой пантеоне, олицетворяя средиземноморскую, римскую ветвь их общей веры. Справа — Франсиско Франко. Испанский каудильо был написан в парадном мундире, но без излишней театральности Муссолини. Его портрет дышал холодной, расчётливой властью. Небольшого роста, плотный, с гладко зачёсанными тёмными волосами и внимательными, невероятно цепкими глазами, он смотрел на мир с спокойной, почти ледяной уверенностью. Лицо его было малоподвижным, словно маска, скрывающая бездну прагматизма и железной воли. В его образе не было мессианства Гитлера или бульдожьей агрессии Муссолини; здесь была тихая, непоколебимая уверенность конкистадора и инквизитора, человека, который не столько проповедует веру, сколько безжалостно её насаждает. Он завершал триптих, олицетворяя собой не столько фанатичный порыв, сколько консервативную, традиционалистскую твердыню, стоящую на страже порядка против хаоса. Вместе они образовывали неразрывную ось: пророк, легионер и крестоносец. Три лика одной и той же веры, в лучах которой существовал и жил хозяин этой квартиры. Над кроватью — огромная, на всю стену, реконструкция красного знамени НСДАП и Третьего Рейха. Чёрная свастика на белом поле, внутри круга. Она нависала над кроватью, как алтарь. Владимир достал из шкафа свежие чёрные трусы и натянул их. Потом повернулся к Роберту. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. — Чего встал, как столб? — его голос прозвучал хрипло, но без прежней злобы. — Говорил же, пиво бери. Или не пьёшь, маменькин сынок? Роберт молчал, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце колотилось где-то в горле. Владимир тяжело вздохнул, прошёл на кухню, достав две банки дешёвого пива из холодильника. Одну он с силой поставил перед Робертом на стол, так что пена брызнула из отверстия. Вторую вскрыл и залпом осушил половину. — Садись, — приказал он, указывая на стул. Роберт послушно опустился на краешек. Он взял банку, но не пил. Холодный металл обжигал пальцы. — Твой отец… — начал Владимир, глядя куда-то в стену. — Он был в неправильном месте в неправильное время. Война есть война. Не мы её начали. Роберт — Какую войну? — прошептал Роберт, и голос его наконец-то вернулся. — Какую войну?? Мы просто жили!! Никому не мешали!! Честно работали!! Никого не трогали. За что?? — Жили на нашей земле! — резко обернулся Владимир, и в его глазах вновь вспыхнул знакомый огонь. — Занимали наши квартиры, наши рабочие места! Вы, как саранча… Но ты… — он умолк, снова изучая Роберта тем пронзительным, животным взглядом. — На тебе нет этой… хачьей наглости. Ты как испуганный заяц. Смотрю на тебя и не понимаю… Блядь. Он допил пиво и смял банку в могучей ладони с сухим хрустом. Роберт — Я не просил меня спасать! — сказал Роберт, и слёзы снова подступили к глазам, но он сглотнул их. — Лучше бы ты тогда меня убил! На вашей земле?! Это и наша земля тоже! Она не принадлежит только таким, как вы!! Нацисты! Хачи?? У нас есть своё определение национальности! Ты и тебе подобные кто такие?? Роберт почти кричал, глаза его лихорадочно блестели от гнева. Владимир медленно подошёл к нему. Он стоял так близко, что Роберт чувствовал исходящее от его тела тепло и влагу. Большая, грубая рука с набитыми на костяшках рунами поднялась. Роберт зажмурился, ожидая удара. Но удар не последовал. Пальцы лишь грубо провели по его щеке, смахивая случайную слезинку. — Молчи, — тихо прошептал Владимир. Его дыхание было горячим и пахло хмелем. — Ты жив. Цени это. А теперь будем кушать. Я с самого утра ничего не жрал. После ужина пойдешь спать. Диван в зале. Владимир некоторое время колдовал с продуктами, а потом вернулся из кухни, держа в руках чугунную сковороду, с которой шипела и дымилась еда. Запах был оглушительным, первобытным — жареная картошка с луком и кусками мяса, покрытыми румяной, хрустящей корочкой. Он молча поставил на стол металлическую подставку-треног, водрузил на неё сковороду, словно совершая некий ритуал. Из серванта, облупленного и заставленного пропагандистскими брошюрами, он извлёк две простые керамические тарелки. Одну с глухим стуком поставил перед Робертом, другую — напротив себя. — Жри, — коротко бросил он, накладывая себе огромную порцию. — С голодухи помрёшь — никто не разберётся, кто ты там был, хач или нет. Роберт молча взял вилку. Он был истощён, и аромат пищи заставил сжатый голодом желудок содрогнуться. Они ели несколько минут в гнетущем молчании, под взглядами фюреров с портретов. Но тишина была взрывоопасной. Владимир отпил из банки пива, смахнул рукавом каплю с губ и тяжёлым взглядом упёрся в Роберта. — Ты, наверное, не понимаешь, — начал он, и голос его приобрёл лекторские, наставительные нотки. — Почему всё так. Почему вы, хачи, негры, чурки всякие — лишние здесь. Россия — для русских. У каждого своя земля. У армянина — Армения, у азерa — Азербайджан. У негра — Африка его чёрная. А вы лезете сюда, на нашу историческую территорию. Занимаете наши квартиры, наши работы. Трахаете наших баб, и те рожают от вас... - Мужчина не договорил, посмотрев на парня, чьи брови сдвинулись к переносице. — Несем мы, русские, вас всех, как «бремя белого человека» у Киплинга, кормим вас, семьи ваши многодетные, а вы… вы как чума. Разлагаете нацию. Оккупанты. Роберт слушал, медленно пережевывая кусок хлеба. В его глазах не было страха теперь, лишь усталая горечь. Он положил вилку на тарелку с тихим звоном. — А Нахичевань? — тихо спросил он. — Или Нагорный Карабах? Это исконно армянские земли. Мои предки там жили веками. А потом, при Советах, их отдали Азербайджану. И в девяностых… — он замолчал, глотая ком в горле. — В девяностых азеры устроили там резню. Вырезали целые сёла. Мы бежали оттуда, как от чумы. Без ничего. Мы приехали сюда не потому, что захотели. Нас сюда смерть загнала. Он поднял глаза на Владимира, и в них стояла такая бездонная боль, что тот невольно отвел взгляд. —А потом они пришли и сюда, — продолжил Роберт, и голос его дрогнул. — Нашли нашу съёмную квартиру. Мою маму… она была русской. От неё у меня, наверное, это всё, — юноша мотнул головой, указывая на свои светлые черты. — Они её зарезали. И на стене написали: «Армянский шлюха». Коряво, неграмотно. А теперь… теперь ваши, — он кивнул в сторону портретов, — убили моего отца. Оставили меня одного. А ты… — Роберт посмотрел прямо на Владимира, — ты, который кричит «Россия для русских», ты же сам меня от азеров отбил! Помнишь? Двадцатого апреля. Спросил имя и прогнал. Почему? Владимир слушал, сжав кулаки. Его идеология, выстроенная как крепость, давала трещину под напором чужой, слишком личной трагедии. Он видел перед собой не абстрактного «хача», а живого человека, сироту, прошедшего через такой ад, по сравнению с которым его собственная «война» казалась игрой. — Ты не такой, — снова повторил Владимир, но теперь это звучало не как оправдание, а как мучительная попытка понять самого себя. — Ты… тихий. Сломленный. Не лезешь, не наглый. И глаза… — он не договорил, с силой отпивая пиво. — А если бы я был наглым? — спросил Роберт. — Или джигитом, с кавказской гордостью? Ты бы тогда меня своим Шульцам на растерзание оставил? Забил бы цепью, как того требуют твои убеждения? — Заткнись! — резко крикнул Владимир, ударив кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. Но гнев его был ненастоящим, он был обращен внутрь себя. Он смотрел на этого юношу — изящного, с длинными ресницами, за которыми пряталась вселенская скорбь, — и не мог совместить его с тем образом врага, который годами выстраивал в своей голове. Его тянуло к этой хрупкости, к этой боли, и это влечение пугало его больше, чем любой враг с ножом. Это было предательство всего, во что он верил. Роберт видел эту внутреннюю борьбу. И странное дело — в нём самом, помимо страха и горя, начало шевелиться что-то ещё. Что-то вроде жалости. Или понимания. Этот могучий, испещрённый свастиками мужчина, оказался в ловушке собственных демонов. И в этой ловушке он был так же одинок, как и Роберт. — Я не оккупант, Владимир, — очень тихо сказал Роберт. — Я просто человек, которому некуда идти. Владимир ничего не ответил. Но в голове вертелись невысказанные слова: «Теперь есть куда». Он молча встал, унёс пустую сковороду на кухню. Когда вернулся, его лицо было каменной маской. —Диван в зале. Иди. Спи. Утром разберёмся. Но оба они понимали — ничего они утром не разберут. Они оказались в паутине, где нити ненависти, долга и внезапной, запретной симпатии сплелись в один тугой, неразрешимый узел. И единственным островком покоя в этом хаосе был простой ужин, который они только что разделили. Берт долго не мог уснуть, тихо плача в подушку. Скинхед сказал, что трупы увезли, вероятнее, в морг. А куда еще? Нужно было похоронить отца. *** Роберт не знал, с чего начать. Утром, встав пораньше, он решительно начал одеваться, "немец" видимо спал в своей комнате. Разговор ничего не решил, для Роберта Владимир оставался врагом. Натянув джинсы и футболку, он хлопнул себя по карманам. Ключ от квартиры, как ни странно, на месте, зато за окном начинался дождь, у него даже кофты нет. Надо бы умыться и хотя бы зубы почистить. Выдавит пасту на палец и всё, не его же зубной щёткой чистить! — Куда? – немногословно процедил Штрейхер, встав на пути Берта. — Домой, – буркнул Гаспарян, минуя мужчину. – Отца нужно из морга забрать, потом похороны.. У них на счету были сбережения, так что на похороны вполне хватит. Реветь он будет потом, а сейчас нужно стиснуть зубы и сделать то, что положено. — Куртку сейчас свою дам и денег немного, – ничего больше не спрашивая, отчеканил Штрейхер. Они вместе прошли в прихожую. Пока Берт надевал кроссовки, Владимир замер, дотронувшись до куртки на вешалке. Все ещё колеблясь: "А не увидят ли его свои с "черномазым?", он твёрдо сказал: — Я с тобой. Сдернув куртку с крючка, подал её изумленному юноше. — В смысле?.. Со мной?.. Куда?.. — На Кудыкину гору! – раздражённо рыкнул мужчина, холодно посмотрев на растерянного парня. — Для подстраховки. Со мной тебя никто не тронет. И тем более, я косвенно виноват в смерти твоего отца. — Мне не нужна помощь..– вспыхнув, начал говорить Роберт, но Владимир, не слушая, подтолкнул его к двери. — Делай, что тебе говорят. Хватит благородного принца из себя строить! Мне тоже нелегко было принять это решение! "Принять решение!" – снова злоба ударила в сердце юноши. – "Одолжение мне тут делает!" Но вслух Гаспарян ничего не сказал, молча выйдя в коридор. Они вышли в прохладное июньское утро. Мелкий дождь настроения не прибавлял, погода была под стать настроению обоих. Машины у скинхеда не было, поэтому домой к Гаспаряну за документами поехали на метро.