Сон заблудшего духа

Виктор

обряд

      Напиток обжигает горло. Племя смотрит на них. Вандер произносит слова, но они тонут в дымке наступающей темноты.       Виктор просыпается в светлой просторной спальне. Джейс стоит к нему спиной. Он раздет до пояса, на его спине следы царапин от ногтей.       — Ты всегда планировал уйти? Оставить меня одного? — он оборачивается, на его шее синяки от сжатых пальцев. — Для тебя это игра? Способ доказать, что ты лучше, а я никто…       Виктор не может встать с кровати, его нога ноет от боли, на полу разбросана одежда. Ему так плохо. Джейс подходит к кровати и заползает в неё. Его глаза почти бездумные.       — Сколько раз мне нужно вбивать в тебя признания? — его рука скользит по бедру, тянет его ниже к постели. — Сколько укусов я должен оставить на тебе?       Сердце разливается паникой. Всё в его теле кричит, что он должен сбежать, но Джейс движется на него неминуемо. Его пальцы входят так сухо и больно, что это почти заставляет его глотнуть воздух и поперхнутся им.       — Признайся, Вик… — Джейс шепчет, мучая его до боли. — Это то, что ты возвращаешь. То, чего больше всего внутри тебя — жестокость. Ты хочешь, чтобы я ранил тебя, как ты ранишь себя, — Он заменяет пальцы и входит, заполняя каждую клетку его тела болью и растяжением. — Ты не знаешь, что делать с моей любовью, и поэтому толкаешь меня в то к чему привык больше всего. К тому, что по-настоящему, тебе знакомо до последней клетки тела — ненависть к себе.       Тяжелое тело накрывает его, толчки сразу сухие и жестокие. Он не знает, что ответить, что чувствовать. Весь мир ощущается слишком правильным. Лицо Джейса превращается в лицо Алана.       — Знаешь, ты не первый омега в моей постели, но я люблю, когда они странные, — боль ползёт по телу, мучая, голос Алана звучит над ухом. — Ты так много из себя строишь, но когда дело доходит до того, что у тебя между ног — все омеги одинаковые.       Лицо мигает ещё раз. Оно становится безликим и пустым. Грубый голос прорывается откуда-то из слепленного пластилинового образа.       — Смотри, Виктор, немного знакомой боли и ты уже на взводе, — голос шепчет. — Это то чего ты боишься, на самом деле? Что без брони собственной сложности внутри тебя живёт только ноющая пустота, которая ждёт быть заполненной любым способом?       Он падает внутрь простыней, задыхаясь в путающиеся ткани, пока не приземляется на залитый дождём асфальт. Знакомый аромат тяжёлых химикатов, мусор, вечный жар и темнота. Кто-то переступает через его тело. В освещенных углах худые тела уродливых омег собираются кучками в ожидании клиентов.       — Хочешь провести свою жизнь, как они? С твоим-то умом, Виктор? — Синджед проговаривает презрительно. — Это не то, чему я тебя учил.       Машина проезжает мимо накрывая его волной сточных вод из глубокой лужи, он захлебывается и тонет, хватаясь за борт крохотной лодки, которая рассыпается у него в руках: кусок металла за куском металла. Горло заливает водой. Он задыхается.       Он открывает глаза и свет такой яркий, что невозможно терпеть. Глотка забита чем-то, он царапает вокруг, пока не вытаскивает трубку от аппарата искусственного дыхания. Слюна уродливыми кляксами пачкает больничный пол. Медсестра заходит в палату и недовольно осматривает беспорядок.       — Что пришел в себя… — она поджимает губы. — У тебя нет страховки. Кто заплатит за эту роскошь? У тебя есть альфа?       Он ничего не отвечает, только встаёт и бредёт по коридорам, опираясь о стены. Его подхватывают санитары под плечи и усаживают за стол в кабинете врача.       — Объясните, Виктор, почему вы заслуживаете право на жизнь? — он хихикает в кулак. — Вы видели себя? Зачем вы упорствуете? Омега и к тому же сломанная. Я могу представить, сколько мучений вас ждёт… — он достаёт буклет и кладёт на стол, подталкивая ближе к Виктору. — У нас есть отличные программы для эвтаназии. Если пожертвуете своё тело науке, то сумеете получить множество услуг бесплатно.       Виктор протягивает руку и смотрит на счастливую семейную пару. Омега с надутым животом и альфа, который улыбается во все тридцать два зуба. Виктора тошнит, он отшатывается. Следующая стена и он бьётся головой об неё. По ногам стекает кровь слишком яркая, слишком жидкая.       — А так вы были беременны, когда потеряли вашего альфу, — доктор хохочет и медсестра заходит в комнату, чтобы задержаться и посмотреть на зрелище. — Вы должны быть рады, что это выкидыш. Представьте, какой бы отец вышел из вас? Умора.       Виктор сползает на пол, хватаясь за живот. Звуки стают всё насыщеннее, пока шум голосов не стаёт механическим рыком. Он оборачивается, вокруг темнота. Дорога посреди ничего. Конечности и куски мяса разбросаны по обочинам, размазаны шинами других машин. Голова вместе со шлемом отлетала от туловища. Патологоанатомы с болгаркой пытаются отделить метал от остатков трупа.       — Пусть он подождёт, не отпускай его, — доктор кричит молодому парню в оранжевом костюме. — Нам больше некому провести опознание.       Молодой фельдшер щелкает пальцами у него перед носом.       — Вы слышите меня! Ало, — он отворачивается к старшему. — По-моему он в шоке, — свет фонарика бьётся в зрачки. — Скажите, были ли у вашего любовника какие-то отметки на теле?       — Укус… на шее. Мой укус… — Виктор шепчет едва.       — У нас есть где-то его шея?       — Нет, спроси что-то другое.       — А татуировки, татуировки были?       Виктор отходит в сторону, дорога впереди кажется бесконечной. Ноги сбиваются в кровь. Почтальон проезжает мимо него, кидая пачку писем. Каждый подписан отказом. Красные: «не принят», «не принят», «не принят». Виктор проводит рукой по гладкой бумаге. Тёплые руки женщины обнимают его, накидывая одеяло.       — Пройдёмте со мной, мой мальчик.       Стены в кабинете неприятного мятного оттенка. В углу пожелтевший аппарат с трубками. Женщина гладит его по волосам и вводит иголку в вену.       — У вас же нет метки от укуса?              Виктор махает головой отрицательно.       — Беременности?       Виктор махает головой отрицательно.       — Врёте, но я вас понимаю. Я никому не скажу, — она мягко треплет за плечо. — Такой красивый мальчик, но все мы там были. Скоро боль закончится, — она укладывает его на кушетку. — Скоро всё будет позади. Лучше короткая жизнь, но свободная, правда ведь?       Холодная жидкость проходит сквозь вены, он просыпается в своей кровати. Комната пахнет Аланом. Тело выгибается и вздымается.       — Говорят, что эти два состояния похожи: горе от утраты альфы и действие химической стерилизации, — женщина вяжет, сидя в кресле, — Тут главное терпение. Мы омеги. Терпение — наша ноша. Мы рождаемся с болью и несём её. Так задумала природа.       Виктор расцарапывает себе горло, глаза выдираются за пределы орбит, каждый мышца спазмирует, как от бесконечной судороги, каждый зубной нерв пылает, всё в его теле превращается в боль. Он царапает вены, старается разбить голову об предметы в комнате, он кричит, срывая связки.       — Ну-ну, мой мальчик. Ты же не думал, что отказ приносить жизнь в мир обойдется тебе так легко?       Тело залито потом и кровью, он не знает, где заканчиваются и начинаются мысли. Женщина вытягивает шприц.       — А теперь поспи немного. Главное не проси больше.       Дымка наркотика расплывается яркими красками. Косуля лежит перед ним — он выдёргивает стрелу, и вставляет нож её в дыхательные пути. Он знает, что именно это косуля мечтала об этом слишком давно — вернуться к источнику, где собрана вся энергия мира.       Джейс подхватывает его в свои руки и уносит сквозь лес. Они бегут так быстро, что листья бьют им по лицам. Его руки крепкие, но он не смотрит на него. Они останавливаются на краю огромной сцены. Внизу рукоплещет публика. Виктор узнаёт своих коллег и профессоров. Их лица искажены радостью.       — Позвольте представить вам, моего партнёра в науке и жизни, доктора Виктора Тесаржа! Вы сегодня собрались, чтобы наконец-то узнать, что он добился чего-то! Посмотрите, такой альфа, как я решил заявить на него права. Разве вам этого недостаточно, чтобы наконец-то увидеть его ценность? Это не просто омега, это необычный высококлассный омега с ученой степенью! Великолепный экземпляр! Изучите его, не стесняйтесь.       Джейс бросает его в толпу из рук. И они разрывают его на части, кусок за куском, растягивают и тут же изучают с моноклями и мерилами, микроскопами и щупами. Кто-то размазывает на стекле образцы, другие нагребают кровь в банки. Когда темнота и боль снова отступают, то Виктор просыпается. Его тело ни на что не похоже, металлическое и неживое.       Джейс смотрит на него заплаканными глазами, не веря, что он вернулся. Виктор делает пару шагов к лабораторному столу. Листки бумаги исчерчены устройствами для убийства на’ви. Схемы каньона, все мосты, рисунок их комнаты…       — Я должен был умереть.       — Нет, Виктор, ты не понимаешь, я вернул тебя. Я нашел способ выполнить своё обещание и вернул тебя.       — Зачем? Ничего не осталось. Обещания тоже.       Стены коридора покрываются лианами и цветами, рядом разносится звон птиц. Дети из племени хватают его за руки и ведут за собой. Благодарные лица становятся перед ним, прося исцеления и он рад им, всем и каждому. На секунду становится по-настоящему спокойно. Он напевает одну из песен, пока размалывает лекарства. К нему заходит Кейт, она смотрит на него внимательно.       — Одиночество — цена, которую мы платим за свой ум. За взгляд на вещи под другим углом… — она подходит и поправляет его волосы. — Вот я перед тобой. То, чем ты хотел стать сам. Твой кумир… — Кейт поджимает губы. — Я вижу, что ты разочарован. Не то, что ты представлял, да?       — Я ждал появление своей матери. Я думал, что не буду один. Что кто-то поймёт меня.       — Не мы ли все?       — Я уделил смерти столько дней, столько мыслей, но никто словно не хочет услышать меня. Отмахиваясь от дела всей моей жизни — от моей собственной смерти. Будто взмах руки действительно отменит её.       — Ты не хочешь умирать, ты не самоубийца, Виктор. Джейс… возможно. Но ты — никогда.       — Джейс не видел смерть.       — Ты читал его книги, но никогда не вчитывался… — Кейт проводит ладонью по его плечу. — Всегда такой упорный в том, что любишь и слеп в том, что противоречит твоим взглядам.              — Что? — Виктор вздрагивает. — Что там написано?       — Ты всё читал. Вспоминай, — она уходит, оставляя его наедине со своими мыслями. — Он спасает не тебя, Виктор. Он спасает самого себя…       Силко и Вандер заходят в комнату и ведут его за собой. Перед ним поляна пустая и безмолвная. У дерева оставлен гладкий след. Виктор проводит пальцами и оборачивается на звук заточенного ножа. Джейс сидит в разрушенной лаборатории на верхнем этаже дорогой высотки. На столе бутылка с выпивкой. Его спина перемотана бинтами.       — Проходи, Виктор, не стой в дверях.       Виктор делает шаг внутрь комнаты.       — Как тебе настоящий Джейс Талис? — он смотрит на него уставшим взглядом, он улыбается измученно, под глазами синяки. — Похож на твоего профессора с обложки?       Виктор проводит рукой по его волосам, и Джейс льнёт за движением. Он указывает ножом в сторону затянутых герметизирующими пеноблоками окон.       — Первый раз я пытался покончить собой, потому что моё исследование не приняли в академии, — он отводит подбородок Виктора в сторону закрытой двери, — Однажды в ванной я наглотался успокоительных до той степени, что меня откачивали в реанимации, потому что меня мучили кошмары, — рука соскальзывает.       — Джейс… — Виктор проговаривает тихо.       — Через минуту ты очнешься от наркотика и забудешь, что знал об этом… — Джейс становится на колени перед ним, прижимаясь лбом к его бёдрам.       Метель засыпает снегом комнату, синие искры разрываются вокруг, словно ток. Всё сияет и трескается. Виктор опускается на колени перед ним.       — Джейс… — слезы стекают по его щекам.       — Во всех реальностях ты теряешь меня. И каждый раз, когда пытаешься спасти — что-то трескается в стекле этих миров.       — Потому что мы связанны, Джейс, — Виктор опускается на запорошенный снегом холодный пол и целует его холодные губы.       — Потому что ты так сильно боишься остаться один, — Джейс целует его ладони. — Потому что не позволяешь увидеть себя таким, каким я видел тебя всегда…       — Джейс, нет, — Виктор цепляет за бинты на его плечах.       — Мой Виктор, мой прекрасный Виктор… — он целует его пальцы. — Ты научишься, — он улыбается нежно. — Любить себя так, как я люблю тебя.       Метель завихрением затмевает всё собой вокруг. Джейс стоит перед ним на коленях посреди пустой поросшей цветами поляны. Его тело окаменелая кукла, что застыла склонившись на колени. Мужчина в белом одеянии проходит мимо Виктора, не замечая его. Под длинной мантией плещется темная материя космоса, на которой рассыпаны звезды и туманности далёких галактик. Мир расцветает за его шагами бесконечно странными бутонами неведомых растений.       — Я полагал, что мы нашли выход. Нашли способ уберечь мир от нашего изобретения, — мужчина оборачивается и Виктор видит самого себя, но старше.       — Кто ты…       — Во всех мирах и в каждой реальности, какую мы бы не создали, не выбрали… Обстоятельства сталкивают нас и ведут к друг друг — упрямо, неизбежно. — рука мужчины ложится на плече застывшей куклы. — И он всегда так упрямо ищет ответы, которые не принесут ему облегчения.       — Джейс? Он был здесь… он жив?       — Мы обрекли его проходит каждую короткую жизнь, сотканную из общей боли, — по лицу статуи стекает капля влаги. — Но осознание приходит позже… когда уравнение решено. Когда ничего уже не вернуть.       — Я не понимаю… — Виктор чувствует, как всё становится таким значимым и в ту же минуту слишком сложным, чтобы добраться до сути.       — Ты не должен.       Мужчина опускается рядом с Виктором и аккуратно укутывает его полами своей мантии, захватывая грудь бесконечностью энергии и свободы, сжимая нежно в своих руках.       — Мне жаль, Виктор… — он шепчет тихо, статуя сзади слегка скрипит от легкого движения, ещё одна капля стекает по белой гладкой щеке. — Что я отобрал у тебя так много, но я не мог поступить иначе.

      ***

      Мир коллапсирует красками после пробуждения, и когда он приходит в себя, то встречается со взглядом Джейса нежным и ласковым в постели из цветов. Ему нравится Джейс.Нравится быть голодным и жадным во всём, что касается его.       Только ночью, там у озера, когда его тело истерзанно и полно приятной усталости, он позволяет себе впервые поверить, что он действительно связал свою жизнь с кем-то и впервые не готов врать, что боится встретить свой последний сон.

***

      Последние шаг из пода. Последние капли человеческой жизни. Его сказка подошла к концу. Он опускается на пол и едва ли в состоянии взобраться в постель. Когда расстояние преодолено, то он лежит упершись взглядом в темный потолок, отсчитывая удары собственного сердца. Ему осталось недолго.       Но ещё Виктор понимает, что человеческое тело горит давно забытым огнём. За стенами его комнаты какая-то суета, но внутри тянущего забытья он мечтает только о загорелом, твердом теле, которое пахнет кедром. Он хочет всю боль из его видения, каждое мучение что угодно, чтобы избавиться от наваждения, но он не в силах.       Рука тянется между ног, и он кончает. То, что он так долго сдерживал, прорывается несдерживаемым потоком откровения. И он с горестью осознаёт, сколько иронии в том, что он проведет свой последний день среди живых не как человек, но как омега.       Фантазии о том несбыточном вечере плещутся в голове, как бы он не старался вытряхнуть их прочь из головы. Если бы не тот будильник, он бы слизывал соленый привкус его кожи, глотал его язык глубже в свой рот, закручивал в кулак эти прекрасные густые отросшие локоны. Он бы опустился вниз, пробуя мускус его аромата со скользкой покрасневшей головки. Он мог бы попробовать взять его так глубоко, настырно насаживаясь глоткой на каменную толстую длину, пока Джейс не начал бы отталкивать его, предупреждая, что узел уже близок к тому, чтобы раздуть ему щеки своим объемом. Виктор бы стянул с себя каждый кусок дурацкой ткани, выставляя себя на показ, наблюдая как Джейс отступает и на его место приходит альфа, который голоден до той степени, что тут же готов захлебнуться вкусом влаги, что стекает по раскрытым бёдрам. И Джейс так хорошо бы смотрелся между его ног. Жалкий и голодный, с этими огромными зелёно-медовыми умоляющими глазами.       И потом бы Виктор не выдержал и чуть ли не зубами сорвал с него футболку, и его огромное тяжелое тело заполнило всё своим тёплым и божественным ароматом. Джейс бы сжимал его волосы и оставлял укусы у гланд, засосы в самых чувствительных местах. Он бы держал его и хотел его. А потом наконец-то вошел со скользким приятным наполняющим чувством, растягивая и дразня, пока всё новые и новые порции смазки не превратили бы их секс в невесомость. И потом бы его узел наконец-то заполнил его от края до края, наполняя тёплым семенем. И вся эта влага, скопившиеся от возбуждения, позволила им продолжать дальше в том же грязном темпе, словно Виктор был создан принимать всё, что Джейс готов ему дать.              И этот тёплый рот словил бы его и не отпускал, душил, пока всё не станет похоже на размытую дымку. И Виктор стонал бы. О как бы он стонал. Сколько укусов и меток он оставил бы на этой идеальной загорелой коже.       Он сжимает крепче пальцы вокруг головки, выплёскиваясь снова. Но облегчение не приходит. Фантазии становятся даже хуже.       Теперь он на четвереньках перед Джейсом в той же комнате. Альфа раздвигает его ноги даже шире, чем они стоят на своём пределе. Он проводит четырьмя пальцами по влажному, дрожащему входу, который просит только одного. Но Джейс не спешит. Сначала только палец, который надавливает на самое колечко мышцы, позволяя крупноватой капли смазки упасть прямо на простыми липким пятном. Крупная головка скользит у входа, дразня, пока Виктор напрягается от нетерпения и возбуждения, выталкивая из себя всё больше и больше липкой влаги.       И вместо того, что войти, Джейс будет мучить его пальцами, растягивая и исследуя, словно ребенок, которому впервые показали новую игрушку. Он найдёт ту самую точку и начнёт трахать её бездумно одними лишь своими толстыми пальцами, прижимая его за шею к постели, окончательно отбирая у него способность перечить или требовать. И когда его член вздрогнет после всех пыток, пачкая постель пустым выстрелом прозрачной спермы, наконец-то он ощутит тяжелое горячее тепло его члена внутри себя и толчки, которые заберут последние мысли из головы. Зубы, которые врежутся ему в шею, и оргазм, что смоет последние остатки сомнений.       Виктор кончает снова. Запястье почти болит от усилия, но он не может остановиться.       О, или он мог бы взять Джейса целиком себе: оставлять синяки и укусы, слизывать кровь с его ран, трахать самому, оставаясь сверху. И получать в ответ только этот жалкий выдох полного обожания, который свидетельствуем, что Джейс примет всё, что ему дадут. Он мог бы взять его за подбородок, заставляя открыть этот прекрасный горячий рот и плюнуть прямо в него, чувствуя внутри себя, как член на секунду раздувается и дергается, выдавая удовольствие, которое приносит Джейсу от того, что использован и ведом в его руках. Виктор держал бы одной руки его волосы в кулаке, а второй оставлял засосы у гланд, слизывая досуха все капли его запаха. Он бы оставлял особенно болезненные укусы и засосы, когда Джейс переставал стонать и решал показать, что у альфы есть гордость. Он мог бы приказать ему лечь на живот, раскрывая себя и смотреть, как Джейс насаживается на собственные пальцы, пытаясь угадать, достаточно ли Виктор доволен тем, как он справляется. И тогда он бы провел пальцами по этой безупречной широкой спине и украсил их каплями своей спермы, подтверждая, что он молодец. Он бы обязательно дал ему облизать испачканные фаланги дочиста, а потом бы заставил умолять его, чтобы Виктор дал ему кончить. И этот большой, прекрасный член чувствительный после оргазма стал бы его погибелью, пока Виктор медленно слизывал каждую каплю спермы с его измученной головки, сжимая расширенный узел в основании.       Когда Виктор кончает третий раз с его именем на губах, то неожиданно он встречается взглядом с ошарашенной Вайлет. Он даже не может определить действительно ли он видит её или это что-то из бреда, которые вызывают его гормоны. Она опускает взгляд ему между ног, Виктор следует её примеру.       Ох.       Все жидкости его тела окрасились в фиолетовый оттенок. Вдруг Виктору становится смешно от того, что он намного ближе к концу своей жизни, чем к концу своей течки. Он заглушает приступ смеха, выдавая что-то сдавленное похожее на предсмертный хрип. Вайлет в ту же минуту в ужасе выпархивает из комнаты.       Аромат Джейса наполняет комнату. Виктор вжимается лицом в подушку, чувствуя как его тело выталкивает из себя реакцию крупными влажными клубками фиолетовой смазки. Ему слишком стыдно встретиться с ним взглядом.       — Вик… — Джейс произносит слабо. — Ты спишь? Его голос прорезает что-то во внутренностях, стон выливается сам собой и Виктор едва ли успевает ухватиться дыханием достаточно, чтобы прижать его в груди, выдавая что-то болезненное.       — Что мне сделать, Вик? Что ты хочешь, чтобы я сделал? — в голосе плещется паника.       У него недостаточно сил, чтобы сопротивляться собственным словам. Что он может ему ответить?       — У… уходи, — говорит он, стискивая зубы. — Я не хочу… чтобы ты видел меня таким. Джейс хмурится, словно не покупаясь на ложь.       — Я обещал тебе вчера, что не уйду. Я не нарушаю свои обещания.       Господи, за что ему это всё? Почему его голос такой хриплый и этот запах… Член трется сам собой об одеяло, но даже с большим удовольствием он бы врезался им в язык, что произносит эти слова.       — Те, которые ты сам себе придумал…       Джейс снимает с себя футболку и протягивает ему. Это было бы героическим поступком — суметь отказаться от подобного подарка. Если Джейс сейчас выйдет из комнаты, то это кусок ткани превратится в его личный элизиум. Рука сама сжимается вокруг изношенного хлопка почти мертвой хваткой. Аромат острый и грязный, сразу проникает дурманом. Ещё одна порция смазки застывает липкостью между ног.       — Спасибо, — Виктор выдавливает из себя слабо.       Джейс в эту же минуту отходит к двери, словно читая его мысли. Нет-нет-нет, это не должно происходить. Он не хотел этого.       — Нет! Не уходи! — голос вырывается откуда-то изнутри сам собой.              — Я только… — Джейс прочищает горло, — Вик, нам нужны еда, вода, много полотенец, чистое бельё. Мне необязательно выходить за дверь, я просто попрошу Кейт помочь, хорошо?       Полотенца, вода, еда… Виктор слизывает со своих горячечных фантазий похоть и грязь, словно капли мёда. Ему нужно собраться хотя бы на секунду, он проводит рукой по лицу и заставляет голос звучать хоть сколько собранно.       — Да. Это будет логичнее всего.       Они, о чем-то говорят с Кейт приглушенными серьезными голосами. Но у него перед глазами картина, которая помогает перестать думать. Эта прекрасная спина, выточенная и широкая. Почти несправедливо, что такое существо, как Джейс Талис способно легко передвигаться среди смертных. Вскоре Джейс закрывает дверь за собой и садиться в углу напротив.       В этом припадке гормонального всплеска он даже не старается вычленить, почему Джейс ведёт себя так странно. Он может быть и не может представить, как живут люди в трезвом состоянии. Другое дело — этот мир из твёрдых манящих запахов и бесконечного желания.       Джейс распускает свои феромоны плотными облачками нетерпеливого беспокойства. Виктор слизывает вкус из воздуха, заглатывая их в рот. Стоны почти тут же вырываются наружу, как отклик на удовольствие.       Но вскоре в запах примешивает желание и возбуждение. Но Джейс даже не делает попыток приблизиться, оставаясь сидеть в своём углу, как наказанный щенок. Виктор стонет ещё раз, представляя эти грустные, умоляющие глаза. О, это не смешно. Если в его распоряжении настолько потрясающий альфа, то почему он должен отказываться от него?       — Джейс, не сиди там…       — Скажи мне, где ты хочешь, чтобы я был.       Между моих ног, вылизывая меня дочиста, в моему рту, пока я не забуду, что значит думать, внутри меня, трахая до той степени, пока я не начну тебя умолять, чтобы ты сделал меня твоей омегой… Он делает медленный вдох и выдыхает шумно. Ему действительно не стоит доверять собственным словам.       — Ты не должен говорить. Мы можем сыграть в вопросы. Ответ только «да» или «нет».       О, этот прекрасный трезвый ум с его неожиданными идеями. Виктор почти завидует тому, кем он мог быть, если бы не течка. — Да, — говорит он тихо.       — Ты хочешь, чтобы я лег с тобой в постель?       В темноте не видно, как глаза Виктора закатываются почти до предела, он сжимает одеяло между ног. Более дурацкого вопроса он не слышал ещё никогда в своей жизни. Сукин ты сын, Джейс Талис, в следующей жизни я тебе всё припомню — он шепчет между губ, надеясь, что слова не доберутся целиком до ушей Джейса.       — Да, — наконец-то произносит он вполне четко. Джейс намеренно медлит, словно издеваясь.       — Ты хочешь, чтобы я разделся?       Мама Талис очень хорошо тебя воспитала, Джейс — с грустью прокатывается мысль в голове Виктора, но он по-прежнему не даёт своему рту произносить всё, что в мыслях.       — Только «да» или «нет». Я сделаю так, как ты скажешь.       — Да.       Виктор отворачивается, пытаясь перевести дух. Ещё одно мгновение с Джейсом, который смотрит на него, как на хрупкий сосуд, почти оставляет его с чувством вины. Он раздевается и ложится в постель на самый край.              — Ты обещал держать меня, не так ли?       — Да, я обещал, — Джейс смотрит, с самой чистой надеждой на разрешение, которое только можно представить. — Ты разрешаешь мне обнять тебя?       — Да, — сердце пропускает удар.       Джейс тут же меняет в лице, расплываясь нежностью и счастьем, словно Виктор собственноручно достал луну с неба и вручил ему в руки.       — Хорошо, — он отвечает сбитым тихим шепотом.       Они медленно сплетаются телами, и вдруг тяжелое осознание выбивает из него всю густою смесь гормонального делириума. Джейс любит его… Виктор врезается носом туда, где запах Джейса сильнее всего. Феромоны пахнут заботой и безопасностью. Джейс любит его…       Он чувствует его возбуждение и нежные ноты в запахе. Тело тут же пытается справиться с мыслью по-своему. Джейс любит его…       Он старается кончить только от одной этой мысли. Теплые руки держат его тело. Медленное дыхание застывает у макушки волосы. Он тут рядом с ним, не переступая ни одной черты, потому что любит его…       Виктор задыхается в аромате, оргазм тут же накрывает его легкой воздушной волной.       — Ты как? — спрашивает Джейс тихо.       — Ужасно.       — Скоро всё закончится, надо только переждать.       Он ждал этот день тридцать один год, и никогда не думал, что последние минуты будут в руках того, кто пахнет нежной любовью… Он снова наращивает темп, цепляется зубами за его кожу, кончая и трезвея в этот момент до самого предела. Тёплый аромат феромонов заботливо укутывает его в коконе.       И теперь когда волна наваждения отступила, мысль, что Джейс действительно может любить его — почти разрушающая. Логика тот же отходит на второй план, и вся глупость и обиды льются из него бессмысленным, пустым потоком, потому что он не знает как жить с бездной этого невероятного открытия.       Джейс отвечает ему мягко и спокойно, хотя эти вопросы даже не заслуживают внимания. Ему неважны ответы, он старается сбежать от невыносимой правды — Джейс любит его.       — Это единственная причина? — спрашивает Джейс.       — Что? — он выскальзывает из своих мыслей обратно в реальность.       — Есть ещё причины, по которым ты избегал меня?       — Так проще… Одно дело любить тебя там, и совсем другое дело здесь, когда в любую минуту это может исчезнуть. Это жестоко мучить себя, ещё более жестоко утягивать тебя за собой. — Повтори ещё раз…       — Что именно? — Виктор пытается подхватить пропущенные секунды, которые он потратил, чтобы ответить ему. — Что я не хотел, чтобы моя смерть разбила тебе сердце?       — То, что было раньше, в самом начале, — Джейс берёт его лицо в свои ладони.       Одно дело любить тебя там, и совсем другое дело здесь… — ах, да. Он никогда не произносил это вслух никому, кроме себя. — Как будто это и так не очевидно. Ты бы не лежал голый в моей постели, если бы это было не так.       — Я хочу поцеловать тебя. Да или нет?       — Нет, — Виктор отворачивается.       Шепот врезает у его уха.       — Я люблю тебя, — он проговаривает нежно, сжимая его крепче в руках. — Там и здесь. Везде, где ты есть.       Запах феромонов просачивается с голосом, словно тонкие тёплые иголки. Он инстинктивно подставляет шею, как знак доверия своему альфе. Легкий рык и тепло тут же растворяется за его спиной. Комната вдруг становится пустой и холодной. Джейс уже на полпути из комнаты. Виктор так зол на него, он готов привязать его к кровати цепями, если нужно. — Я не разрешал тебе выходить из этой комнаты, альфа. Джейс оборачивается. Его альфа выглядит прекрасно. Виктор впитывает вид каждой мышцы и это прекрасный возбужденный член, что так аккуратно вздрагивает от нетерпения и желания. Сильные ноги, выточенный пресс, широкие мышцы груди. Это намного лучше, чем то, что он представлял у себя в голове. Рот наполняется слюной, но Джейс не замечает, как он сглатывает. Вместо этого он смотрит в ответ, словно олень застывший перед светом фар, забывая дышать и думать. Хорошо…       — Вик, я не хочу сделать то, о чем мы можем пожалеть, — он надавливает переносицу до боли. — Ты повернулся ко мне шеей, и я уже на полпути, чтобы слететь со всех катушек.       — И поэтому ты уходишь? — он спрашивает самым спокойным безэмоциональным голосом, который у него выходит в этот момент.       — Поэтому я даю себе время остыть. Пока тебе лучше, тебе не за чем держать под боком альфу, который засыпал последние полгода с мыслями о том, как оказаться там, где я сейчас.       Это даже очаровательно по-своему — один из умнейших людей Земли не знает, что значит подставленная шея омеги. Но фраза про полгода согревает что-то внутри нежностью.       — Я начинаю верить в то, что твой второй раз с Мел был из жалости…       — Полагаю, что я заслужил это.       — Мы можем попробовать поесть, пока гормоны не накрыли нас с головой.       Какое-то занятие, пока Джейс не завёл их в ещё один свой экзистенциальный кризис.

***

      Но он наступает с той стороны, которую невозможно было предсказать. Вторая волна гормонов начинает подмывать внутри самого Виктора странные давно забытые идеи. Сначала он был почти восхитителен в своём удовольствии, наконец-то взбираясь на эти горячие бёдра и сталкиваясь горячим пошлым поцелуем. Идеальным, мягким, успокаивающем.       Но гормоны развязываются узлом. И вскоре единственная мысль начинает выворачивать его наизнанку — он не может дать своему альфе потомство. Он умирает. И нет ничего хуже, чем застрять с мыслями о смерти в теле, которое минута за минутой начинает отказывать. Он буквально чувствует, как угасает сила диафрагмы, как меньше воздуха остается в груди с каждым вдохом. Его тело горит, но сердце не отбивает дробь учащенного пульса, как бы сильно он не старался вызвать это чувство внутри.       Джейс такой терпеливый рядом с ним, осторожный и ласковый, что остатки действующих сердечных мышц едва-едва схватываются от невыносимой боли.       — Что ты сделал, Вик? — Джейс спрашивает осторожно.       — Химическая стерилизация, — отвечает он.       — И это поставило окончательный конец на твоём здоровье…       — Я не мог больше терпеть. Я не мог… Джейс.       — Всё хорошо, Вик. Я тут…       — Джейс, забери меня… возьми это тело, пока оно ещё моё, — он шепчет слабо.       Взгляд медовых глаз обеспокоенный, но он слушается безропотно. — Мы должны оставить укусы, — Джейс нежно касается его носа своим.        Мы обрекли его проходит каждую короткую жизнь, сотканную из общей боли, потому что осознание приходит позже… когда уравнение было решено.       — Нет, Джейс… нет только не укус. Я не хочу больше…       Во всех реальностях ты теряешь меня. И каждый раз, когда пытаешься спасти — что-то трескается в стекле этих миров. — Вик, ты забудешь об этой боли навсегда.        Во всех мирах и в каждой реальности, я встречаю его перед собой… И он всегда ищет ответы, которые не приносят ему облегчения. — Моё навсегда в другом месте.       По лицу статуи стекает капля влаги. — Доверься мне, Вик, прошу тебя.        Поэтому ты так сильно боишься остаться один. Потому что не позволяешь увидеть себя таким, каким я видел тебя всегда…       — Не надо… Я не смогу, ты не сможешь. Не после моей смерти.       Не повторяй мою ошибку, держи его крепко и старайся никогда не отпускать.       — Я не хочу, Джейс… мне страшно.       Он спасает не тебя, Виктор. Он спасает самого себя…       — Я знаю, Вик, — он целует аккуратно место, в котором он собирается укусить его. — Я люблю тебя. Мой Виктор. Мой единственный. Всё будет хорошо.       Мой Виктор, мой прекрасный Виктор… Ты научишься. Любить себя так, как я люблю тебя.

      ***

      Даже сквозь маску Священная роща выглядит так красиво. Джейс смотрит на него медовыми глазами, и Виктор такой крохотный в его руках, что это почти унизительно. Его огромная ладонь держит его маленькую руку, пока вторая рука держит сплетена с пальцами аватара. Он ложится на землю перед ним так, чтобы их лица была напротив друг друга. В его глазах стоят слёзы.       Я уделил смерти столько дней, столько мыслей, но никто словно не хочет услышать меня. Я столько раз сочинял её в своих мыслях, и каждый стремится её отвергнуть…       — Я люблю тебя, Джейс, — он старается сказать, как можно громче сквозь маску.       — Я знаю, — отвечает Джейс шепотом.       Вскоре песня начинается. Корни древа укрывают его, слова как набат. Он уже не чувствует боль, не чувствует своё тело. Скорее всего он парализован ниже шеи… дыхание становится таким трудным. Ему страшнее всего, что он не чувствует больше руку Джейса. Но ещё видит его. Он не знает, что будет дальше, но он сумел. Он ведь сумел? Добраться сюда? Увидеть любовь?       "Как думаешь, Джейс, если мы уснём вместе, то нам приснится один и тот же сон?" - последнее, о чем он успевает подумать перед тем, как темнота захватывает его целиком.