Янтарный пепел

      Рей проваливалась в сон, как в тёплую, вязкую тьму, но вместо покоя её разум затягивало в водоворот воспоминаний, ярких и болезненных, как осколки разбитого стекла. Она стояла посреди тесной квартиры, пропахшей пивом, дешёвыми духами и сладковатым дымом сигарет. Музыка гремела, басы пульсировали в груди, а вокруг кружились лица — знакомые, но уже мутные от дымки забвения. Её чёрные волосы, тогда ещё блестящие и аккуратно уложенные, развевались, пока она танцевала, смеясь так громко, что её голос заглушал даже треск колонок. Янтарные глаза сверкали — не от слёз, а от жизни, от той свободы, которую она чувствовала, растворяясь в ритме. Кто-то сунул ей в руку пластиковый стакан с каким-то вишнёвым ликёром. Она выпила залпом, чувствуя, как тепло растекается по венам, а мир становится мягче, ярче, добрее.              Мико была рядом — её рыжие кудри подпрыгивали, как языки пламени, пока она тянула Рей за руку к импровизированному танцполу в центре комнаты. «Давай, Канашита, покажи им!» — кричала она, её голос пробивался сквозь хаотичный шум вечеринки. Рей кружилась, её движения были лёгкими, почти невесомыми, как будто она могла взлететь, если бы захотела. Она смеялась, запрокидывая голову, и свет от дешёвой люстры отражался в её глазах. Кто-то из толпы — какой-то однокурсник — крикнул что-то про её танец, и она ответила дерзкой улыбкой, подмигнув так, будто весь мир был у её ног.              Но сцена начала расплываться, как акварель под дождём. Музыка затихла, сменившись глухим гулом в ушах, а лица друзей превратились в тени, безликие и холодные. Свет потускнел, и Канашита вдруг оказалась не на вечеринке, а в студии Мико — той самой, куда она ходила на прошлой неделе, цепляясь за надежду, что искусство вернёт ей хоть частичку себя. Стены мастерской были увешаны эскизами и холстами, пахло масляной краской и глиной. Аоки стояла в углу, смешивая оттенки на палитре, её рыжие кудри были стянуты в неряшливый пучок, а руки испачканы разными цветами. Она улыбалась, что-то говоря, но её голос был далёким, будто из другого мира.              Рей смотрела на пустой холст перед собой, сжимая кисть так сильно, что пальцы побелели. Она хотела нарисовать что-то — море, небо, что угодно, любую академическую банальность — но каждый мазок выходил грязным, неправильным, как будто её руки забыли, как держать кисть. Тревога сжимала грудь, словно тиски, и вместо красок на холсте начали проступать образы: знакомые стены той комнаты, где она была связана, верёвки, впившиеся в запястья, холодный взгляд её похитителя, кровавые пятна на ковре. «Ты сломана», — шептал голос, то ли её собственный, то ли его, то ли кого-то ещё. Она пыталась сопротивляться, но кисть выскользнула из рук, упав на пол с глухим стуком. Девушка рухнула на колени, задыхаясь, глаза наполнились слезами, а мастерская растворилась в темноте.              Она проснулась, рывком поднявшись с подушки, хватая ртом воздух, будто вынырнула из-под воды. Пот заливал виски, а сердце колотилось так, словно хотело пробить рёбра. Квартира встретила её привычным мраком из хлама, запаха застарелого дыма и вчерашнего кофе, который она так и не допила. Тишина давила, нарушаемая лишь далёким гулом машин за окном и скрипом старого дивана под её весом. Рей прижала ладони к лицу, пытаясь унять дрожь в пальцах. «Это был просто сон», — твердила она себе, но он оставил в душе горький осадок, как будто кто-то вырвал из неё кусок прошлого и унёс с собой, оставив только пустоту.              Телефон завибрировал на столе, выдернув её из оцепенения. Девушка нахмурилась, глядя на экран. Номер матери. Она не звонила месяцами, и каждый их разговор был как хождение по минному полю — упрёки на тему того, какая Рей неблагодарная сука сменялись упрёками в том, что такая неблагодарная сука ещё и не звонит. Пальцы замерли над кнопкой. «Игнорируй», — шепнул внутренний голос, но любопытство — или, может, мазохизм — оказалось сильнее. Она нажала «принять», поднеся телефон к уху.              — Рей? — голос матери был хриплым, усталым, с привычной ноткой раздражения, будто само существование дочери было для неё обузой. — Ты там жива вообще? Не могла до тебя дозвониться.              — Жива, — буркнула Рей, чувствуя, как в груди закипает старая злость. Она откинулась на спинку дивана, сжимая телефон. — Чего надо?              — Мы с Кенджи переезжаем. На следующей неделе. Твои вещи до сих пор в комнате. Приезжай, забери, или я их выкину, — холодно и деловито проговорила Канашита Аяко, как будто говорила о старой мебели, а не о прошлом своего ребёнка.              Рей стиснула зубы, подавляя желание заорать. Переезжают. Конечно, мать даже не подумала спросить, как она живёт, всё ли с ней в порядке. Но где-то в глубине души кольнула тоска — по дому, которого давно не существовало, по отцу, по той её маленькой наивной версии, которая верила, что всё в мире можно сделать хорошим. В коробке, о которой говорила мать, были вещи отца — его альбомы, карандаши, несколько фотографий, где он улыбался, держа её на руках. Пара альбомов самой Рей, немного одежды с подросткового периода. Она не могла позволить матери выбросить всё, как мусор. Не могла позволить ей стереть и это.              — Хорошо, — тяжело вздохнув, согласилась она. — Когда?              — Сегодня в любое время. И не опаздывай, у нас дел полно. — Мать повесила трубку, не дожидаясь ответа, и тишина снова накрыла квартиру, как тяжёлое одеяло.              Канашита швырнула телефон на диван, чувствуя, как злость смешивается с чем-то более тяжёлым, безымянным. Она не хотела туда ехать. Не хотела видеть мать, её пустой взгляд, её застиранный халат, пропахший табаком. Не хотела видеть наверняка снова пьяного отчима. Но забрать вещи хотелось достаточно сильно, чтобы потерпеть их раздражающие лица. Планов на день всё равно не было, поэтому она решила не оттягивать неприятную поездку.              Она быстро оделась, прихватив рюкзак и сунув пачку сигарет в карман, и покинула квартиру. «Просто зайди, забери своё барахло, уйди», — повторяла Рей себе, как мантру, но каждый шаг по улице отзывался эхом тревоги. Она не была готова к этой встрече. Не была готова к тому, что прошлое снова вцепится в неё, не давая жить спокойно. Насколько спокойной являлась её жизнь, был совсем другой вопрос.       

──── ✧《✩》✧ ────

      Рей сидела в переполненном автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали серые улицы, а в салоне пахло сыростью и чужим потом. Обычно любимое время года начинало давить, усугубляя и без того паршивое настроение.              Автобус трясло на каждой кочке, и каждый толчок отдавался в её голове, всё ещё гудящей после беспокойного сна. Она пыталась не думать о матери, об отчиме, о доме, который когда-то был её, но воспоминания лезли в голову, как непрошеные гости. Отец, Канашита Дайки, высокий, с доброй улыбкой, учил её рисовать углём, когда ей было шесть. Его руки, тёплые и надёжные, направляли её пальцы по бумаге, пока на листе не появлялись неуклюжие силуэты птиц. «У тебя талант, малышка», — говорил он, и она верила. Тогда мир казался безопасным. Именно тогда у Рей появилась тяга к искусству. Но рак забрал отца, когда ей было восемь, и всё рухнуло. Мать, которая раньше пела ей колыбельные, начала тонуть в бутылках и случайных мужчинах. А потом появился Ито Кенджи — отчим, чьи кулаки и крики стали новой повседневностью. Рей сбежала, но гаденький осадок в душе остался, несмотря на её попытки отмахиваться от пережитых семейных драм.              Автобус остановился с противным скрипом, и девушка вышла, щурясь от серого света. Район выглядел так же убого, как она помнила: старые многоэтажки, граффити на стенах, лужи, в которых отражалось хмурое небо. Дом Канашиты Аяко был в двух кварталах, и каждый шаг туда давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Рей закурила, затягиваясь глубоко, пока дым не обжёг лёгкие. Хотелось развернуться и уйти. Соберись, идиотка.              Дверь подъезда встретила её запахом сырости и какой-то готовящейся еды. Канашита поднялась на четвёртый этаж, стуча кроссовками по бетонным ступеням. От волнения начинало подташнивать, но она заставила себя постучать в дверь — три резких удара. Тишина. Потом шаркающие шаги, и дверь распахнулась. Мать стояла на пороге — худая, с тусклыми волосами, стянутыми в неряшливый пучок. Её глаза, когда-то такие же яркие, как у Рей, теперь были мутными, с красными прожилками. Она выглядела старше своих сорока трёх, будто жизнь высосала из неё всё, что могло гореть.              — Явилась, — буркнула Аяко, отходя в сторону. — Вещи в комнате. Иди, бери.              Рей сжала кулаки, чувствуя, как злость вспыхивает в груди. Ни «здравствуй», ни «как дела». Она молча прошла в квартиру, стараясь не смотреть по сторонам. Но всё было знакомо до боли: потёртый диван, на котором она засыпала, смотря телевизор, пока никого не было дома, запах прокуренной кухни, дешёвые декоративные статуэтки на полках. Кенджи сидел за столом, с банкой пива в руке, его маленькие глазки прошлись по ней с привычной насмешкой.              — О, принцесса вернулась, — протянул он, ухмыляясь. Его мерзкий голос вызвал желание плюнуть ему в лицо. — Что, соскучилась по дому?              Канашита стиснула зубы, игнорируя его. Она хотела просто забрать вещи и уйти, не смотреть на это лысеющее подобие человека. Девушка прошла к двери своей старой комнаты, но Кенджи вдруг встал, преграждая путь. Его массивная фигура нависла над ней, и от запаха пива и застарелого пота она чуть рефлекторно не зажала нос.              — Куда так спешишь? — он шагнул ближе, и Рей инстинктивно отступила. — Может, расскажешь, где шлялась? Мать волновалась, а ты, неблагодарная, даже не звонила.              — Отвали, — коротко огрызнулась она, стараясь держать голос ровным. — Я за вещами. Не лезь.              Мать, стоявшая у плиты и помешивающая рамен в кастрюле, бросила на неё взгляд, но ничего не сказала. Как всегда. Её молчание было хуже удара — оно кричало о равнодушии, о том, что Рей никогда не была для неё важна. Отчим хмыкнул, отпивая из банки.              — Смотри, какая смелая стала, — расслабленно проговорил он, подходя ещё ближе. — А я помню, как ты скулила, когда я тебя учил уму-разуму. Думаешь, раз сбежала, сразу взрослая? Ты всё та же соплячка.              Рей почувствовала, как кровь приливает к лицу. Страх перед ним давно выгорел, превратившись в гнев. Теперь она знала, что в жизни бывают вещи пострашнее кулаков жалкого алкаша обиженного на мир.              — Я не твоя боксёрская груша, — прошипела она ядовито, мысленно уговаривая себя не вцепляться в его отёкшее лицо ногтями. — Дай пройти, или пожалеешь.              Кенджи расхохотался, но в его глазах мелькнула злость. Он шагнул к ней почти вплотную, схватив за запястье. Его пальцы сдавили кожу, и Рей вздрогнула от боли, уже ругая себя за то, что накануне нанесла пару свежих порезов.              — Пожалею? — прорычал он. — Ты, дрянь, забыла, кто здесь главный? Я тебя в два счёта на место поставлю.              — Кенджи, хватит, — наконец подала голос Аяко, но в её тоне не было силы. Просто усталость. — Пусть забирает свой хлам и валит.              Рей вырвала руку, бросив на отчима гневный взгляд. Она ненавидела его. Ненавидела мать за её слабость, за то, что выбрала этого ублюдка вместо дочери. Ненавидела себя за то, что всё ещё надеялась на что-то в глубине души. На понимание, на какую-то крупицу грёбаного тепла. Это было почти смешно.              — Ты мне не отец, — выпалила она, глядя Кенджи в глаза. — И никогда им не был. А ты, — она повернулась к матери, — ты просто жалкая. Спасибо за детство, мама.              Аяко вздрогнула, лицо исказилось, будто слово «мама» обожгло её, но она быстро отвела взгляд, не желая показывать эмоции собственному ребёнку. Отчим же замахнулся свободной рукой, готовый поставить падчерицу на место, но Рей не отступила. Она была готова к удару — почти хотела его, чтобы доказать себе, что выстоит. Или была готова ударить в ответ. Но он замер, увидев что-то в её глазах — не привычный ему страх, а вызов.              — Пошла вон, — рявкнул он, отступая. — И не возвращайся.              Рей рванула мимо него в комнату, схватила старую, запылённую коробку с вещами и выбежала из квартиры, не оглядываясь. На улице она остановилась, задыхаясь, сжимая картон так, будто это было всё, что у неё осталось.              Гнев разъедал изнутри, она хотела вернуться и высказать им всё, что о них думает, устроить скандал, но голос разума быстро напомнил о бесполезности этой затеи. C такими людьми не о чем разговаривать, всё равно ни хрена не поймут. Она тяжело вздохнула, пытаясь унять бушующие эмоции. В конце концов, Рей высказала им хоть что-то, наконец дала отпор, и это было неожиданностью даже для неё самой.       

──── ✧《✩》✧ ────

      Через пару часов Канашита ввалилась в свою квартиру, сбрасывая рюкзак и коробку с вещами прямо на пол у порога. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, но она даже не удосужилась повернуть замок. Ноги гудели от долгой дороги, а кожаная куртка, пропитанная сыростью осеннего дождя, липла к телу, усиливая раздражение. Вещи стояли у стены, как немой укор, но у Рей не было сил их разбирать. Не сейчас. Может, никогда. Она пнула рюкзак, и тот отлетел к дивану. «Чёрт», — пробормотала она, чувствуя, как злость снова закипает, как вода в старом чайнике.              Даже знакомый беспорядок её безопасной берлоги не приносил утешения. Воспоминания о сегодняшней ссоре лезли в голову на повторе, вынуждая думать о том, что следовало сказать. Мать, её пустой взгляд, её потрёпанный вид. Этот пьяный придурок, снова пытающийся самоутвердиться за её счёт. Она не ждала извинений, не ждала чуда. Но, чёрт возьми, хоть что-то? Хоть намёк на то, что она для них что-то значит? Вместо этого — ничего. Просто «пошла вон».              Рей рухнула на продавленный диван, прижав ладони к вискам. Она никогда не драматизировала по поводу своего паршивого детства. Многие так живут, говорила она себе. Пьяные родители, крики, синяки — это было почти нормой в её картине мира. Она видела, как некоторые соседские дети прятались по дворам, как их матери плакали, закрывая синяки тональным кремом. Канашита считала, что ей ещё повезло: она сбежала, выжила, начала всё с нуля. Но теперь, после той ночи, она знала, что жизнь может быть хуже. Гораздо хуже. И всё же старые раны, которые она заклеивала сарказмом, а когда-то учёбой и работой, ныли, как переломы в сырую погоду. Они тянули её назад, заставляя чувствовать себя той же беспомощной девчонкой, которая пряталась под кроватью от пьяных кулаков отчима.              Хотелось забыться. Выключить голову, заглушить этот гул воспоминаний, который сводил с ума. Взгляд упал на телефон, валяющийся на столе среди окурков. На прошлой неделе Мико, несмотря на все протесты, сунула ей в карман пару мятых купюр. «На кофе, на проезд, на что угодно», — сказала она с той своей тёплой улыбкой, от которой Рей чувствовала себя ещё более никчёмной. Тогда она пробормотала что-то про «верну», но обе знали, что это пустые слова. Теперь эти деньги жгли карман, как краденое. И всё же… бар. Пара стаканов чего-нибудь покрепче могли бы заглушить этот шум в голове. Хоть на вечер.              Телефон завибрировал, и экран засветился. Сообщение от Мико. «Эй, затворница, когда вернёшься на пары? Преподы спрашивают, а я не знаю, что говорить». Канашита уставилась на текст, чувствуя, как раздражение вспыхивает с новой силой. Она знала, что Аоки беспокоится, что она пытается помочь. Но сейчас её забота казалась удавкой, затягивающейся на шее. Рей не хотела говорить о парах, о будущем, о чём угодно. Не сейчас, когда внутри всё кипело. Она набрала короткое «Скоро» и отправила, тут же швырнув телефон обратно на стол. Разговор с подругой мог подождать. Всё могло подождать.              Рей поднялась, решительно направившись к шкафу. Она выглядела, как призрак, но мысль о баре требовала чего-то большего. Хотелось выглядеть нормально. Не как жертва, не как побитая собака, а как человек, который держит всё под контролем. Пусть даже это была ложь. Она порылась в вещах, вытащив чёрный тренч, который не надевала с прошлого года. Ткань была чуть пыльной, но всё ещё сидела как надо, придавая ей резкие, уверенные линии. Затем она выбрала платье — чёрное, облегающее, с глубоким вырезом, которое когда-то носила в клубе, ловя взгляды и не утопая в панике. Напоследок она втиснулась в старые каблуки, игнорируя боль в натёртых пятках. Она посмотрела в зеркало, поправив волосы и нанеся немного туши, чтобы скрыть усталость в глазах. «Лучше», — подумала она, хотя знала, что это только маска.              Схватив деньги, которые дала Мико, и сунув телефон в карман тренча, девушка вышла из квартиры, хлопнув дверью. Холодные капли на лице были почти приятными, как будто могли смыть все переживания. Она направилась к ближайшему бару, где светились яркие вывески и гремела музыка. Там она могла раствориться в толпе, заглушить мысли алкоголем и притвориться, что всё в порядке.              Уже через пятнадцать минут Канашита сидела за стойкой бара, сжимая в руке стакан с дешёвым виски. Тусклый свет ламп отражался в янтарной жидкости, а за спиной гремела музыка — какой-то ремикс старого хита, слишком громкий, чтобы думать, но недостаточно, чтобы отвлечь полностью. Бар был полон: смех, звон бокалов, обрывки чужих разговоров сливались в гул, от которого её голова начинала болеть. Она заказала второй стакан, потом третий, надеясь, что алкоголь растворит этот день и поганую тоску, сидевшую внутри. Но вместо облегчения каждый глоток только глубже затягивал её в трясину собственных мыслей.              Маска, которую она надела, чтобы выглядеть «нормально», трещала по швам. Рей сделала ещё глоток, чувствуя, как виски обжигает горло, и мысли снова вернулись к матери. К её холодному голосу, к её равнодушию, к тому, как она когда-то стояла в той убогой гостиной, глядя в телевизор, пока Кенджи ухмылялся, замахиваясь ремнём. «Ты всегда драматизируешь», — сказала она тогда. Драматизируешь? Рей стиснула стакан так, словно хотела раздавить. Как можно драматизировать синяки? Крики? Пьяные ночи, когда она, ребёнком, пряталась в шкафу, зажимая уши? Мать просто сдала её. Сдала ради бутылки, ради мужика, ради своей жалкой, сломанной жизни.              «Ты могла хотя бы попытаться», — мысленно бросила девушка, представляя мать перед собой. — «Хотя бы раз сказать, что тебе не плевать». Но даже в этом воображаемом разговоре Аяко лишь пожимала плечами, затягиваясь сигаретой, и отворачивалась. Рей презирала её за это. За слабость, за то, что она позволила их жизни развалиться после смерти отца. Как можно было утонуть настолько глубоко в своей убогой скорби, разрушив и свою жизнь, и детство собственного ребёнка? Но где-то в глубине души, под слоями злости, шевельнулась другая мысль, холодная и горькая: а чем ты лучше? Вот она, сидит в баре, заливает свои проблемы виски, как мать заливала свои. Та же пустота, та же беготня от реальности. Разве она не такая же сломанная? Разве не повторяет те же ошибки?              Рей усмехнулась и отмахнулась от этой мысли, допивая стакан и заказывая ещё один. Бармен, лысеющий мужик с усталым взглядом, молча налил, не задавая вопросов. Она хотела напиться до беспамятства, до того состояния, когда всё становится мягким и неважным. Но чем больше она пила, тем сильнее накатывала тревога, как чёрная волна, захлёстывающая с головой. Алкоголь, вместо того чтобы расслабить, действовал наоборот — сердце стучало быстрее, ладони потели, а в груди рос ком, от которого было не продохнуть. Она чувствовала себя загнанной, как будто кто-то следил за ней из тёмного угла бара. «Это просто виски», — твердила она себе, но тревога не отступала.              Воспоминания о Тоджи начали всплывать, как яд, просачивающийся в кровь. Его холодный взгляд, его голос, говоривший что-то, от чего ей хотелось спрятаться. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать эти образы, но они цеплялись за неё, не давая переключиться. Рей допила очередной стакан, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть, но вместо облегчения подкрадывалась паника. Бар стал казаться слишком тесным, слишком громким, слишком опасным. Она бросила смятые купюры на стойку, не считая, и, покачиваясь, направилась к выходу, игнорируя окрик бармена о сдаче.              Ночной воздух ударил в лицо, холодный и сырой, но он не отрезвил, а только усилил головокружение. Улица была пустой, если не считать пары прохожих и шума машин вдалеке. Рей натянула воротник тренча, пытаясь унять дрожь, каблуки предательски цеплялись за неровный асфальт, пока она шаткой походкой брела по улице. Она пошла в сторону дома, но с каждым шагом паранойя росла. В каждом широкоплечем мужчине, мелькнувшем под фонарём, ей мерещился Тоджи. Вот он — высокий, в чёрном пальто, стоит у перекрёстка. Она замерла, сердце заколотилось, но мужчина повернулся, и это оказался просто прохожий с сигаретой в руке. «Чёрт, Канашита, возьми себя в руки», — пробормотала она, но через минуту снова вздрогнула, увидев другую фигуру у входа в переулок. Это он? Нет, просто парень в куртке, разговаривающий по телефону. Рей ускорила шаг, чувствуя, как паника сжимает горло. Улица казалась бесконечной, фонари слишком тусклыми, а тени слишком густыми.       Девушка завернула за угол, мимо очередного бара, где неоновая вывеска мигала красным, а из открытых дверей доносились обрывки музыки и хохот. Она старалась смотреть прямо перед собой, повторяя, что это всё — игра её пьяного воображения. «Он не здесь. Это просто глюки». Но сердце всё равно колотилось, как будто знало что-то, чего не знал разум. Её взгляд невольно зацепился за очередной силуэт, прислонившийся к стене у входа в бар. Высокий, широкоплечий, в чёрной куртке, с тёмными волосами, небрежно падающими на лоб. Тоджи. Она замерла, кровь застыла в венах, как будто кто-то нажал на паузу. Сердце заколотилось так, что заглушало шум улицы. «Это не он», — твердила она, сжимая кулаки. — «Просто ещё один парень». Рей опустила голову и пошла дальше, стараясь не бежать, хотя всё её тело кричало об этом. Просто пройти мимо. Не смотреть.              Но низкий мужской голос прорезал воздух, заставив вздрогнуть.              — Танцовщица, опять одна гуляешь? Что, на похороны собралась?              Канашита остановилась, как будто кто-то дёрнул её за невидимую верёвку. Её золотистые глаза широко распахнулись, в них плескалась смесь страха, злости и неверия. Она думала, что дно этого дня было достигнуто, но снизу постучал он. Тоджи. Он стоял, прислонившись к стене, сигарета тлела в его пальцах, а уголки губ кривились в той самой ухмылке, от которой у неё до сих пор всё внутри сжималось. Его взгляд быстро прошёлся по ней — по её траурному образу, — и в его тоне было что-то среднее между насмешкой и любопытством. В голове Рей замелькали варианты действий, как в чёртовой визуальной новелле: бежать, ударить, закричать. Но она была пьяна, устала, запугана, и всё, что смогла сказать, нахмурившись:              — Ты следишь за мной?              Мужчина недоумевающе вскинул бровь и усмехнулся. Дым кружился в воздухе, пока он смотрел на неё, слегка наклонив голову. Тоджи видел её страх, видел, как она дрожит, как пытается держать лицо, несмотря на то, что еле стоит на ногах. Неделю назад он решил, что эта девчонка не стоит его времени — просто очередная сломанная душа, таскающаяся по барам, заливающая проблемы алкоголем и барахтающаяся в собственном дерьме. Она не была угрозой, она была никем. Он перестал следить за ней, переключившись на свои дела. Но наткнуться на неё сейчас, под мигающей вывеской, в этом нелепом наряде, показалось ему почти комичным. Будто город играл с ними в свои странные игры.              — Слежу? — переспросил он таким тоном, будто вопрос был невероятно глупым и не соответствовал недавней действительности. — Может, это ты за мной следишь, малявка? Каждый раз, как тебя вижу, ты пьяная в хлам. Что, без виски уже шагу ступить не можешь?              Рей стиснула зубы, чувствуя, как злость пробивается сквозь панику. Ноги дрожали, но она выпрямилась, стараясь не показать, насколько он её пугает. Его слова были отчасти правдой, что вызвало в ней укол стыда и раздражения. Ей было плевать на его мнение, но и постоянно оказываться перед ним в уязвимом положении становилось невыносимым, неправильным. Тоджи и правда не первый раз видел её слабой, потерянной и жалко цепляющейся за бутылку.              — На трезвую с тобой говорить невозможно, — огрызнулась она резко. — Ты… ты просто больной ублюдок.              Тоджи насмешливо фыркнул, отбросив сигарету и раздавив её ботинком. Он шагнул ближе, но не угрожающе — скорее, чтобы просто лучше видеть неожиданную собеседницу. Рей невольно сделала шаг назад, сердце колотилось так, будто могло проломить рёбра. Но она заметила, что в его позе не было той холодной, звериной агрессии, которую она ожидала. Он выглядел… расслабленным? Будто они были старыми знакомыми, случайно встретившимися у бара. Это сбивало с толку, заставляя её панику путаться с абсурдностью ситуации. Она инстинктивно ждала угрозы, но вместо этого Тоджи просто разглядывал её, как будто решал, стоит ли продолжать этот разговор.              — Больной, говоришь? — протянул он, наклоняя голову. — А ты, значит, образец здоровья? Таскаешься по барам, заливаешь свои проблемы, выглядишь, как ходячий труп. Может, ты за мной бегаешь, чтобы я тебя снова спас? — В его тоне мелькнула тень издёвки.       Мозг девушки закоротило, и она на мгновение зависла, будто прокручивая в голове его слова и решая, насколько у него поехала крыша и насколько серьёзен его вопрос.       — Спас? — Рей недоумевающе уставилась на него, подавляя вспышку возмущения. — Ты забыл, как мы познакомились? — то, что он сделал, в её глазах точно не было спасением и добродетелью. Даже если он не бросил её на улице в их прошлую встречу, Тоджи был чёртовой причиной всего происходящего. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.              Фушигуро закатил глаза, как будто её слова были детским капризом. Разумеется, он помнил, но не видел смысла заострять внимание на прошлом. Эта идиотка жива? Прекрасно. Пусть ценит то, чего были лишены многие другие. Выслушивать очередную порцию обвинений у него не было ни малейшего желания.              — Расслабься, танцовщица. Просто смешно, что ты вечно попадаешься, когда едва соображаешь, — отшутился он, игнорируя вопрос.              Рей моргнула, не понимая, что с ним не так. Почему они вообще разговаривают?              — Чего тебе надо? — неуверенно спросила она. — Почему ты просто не оставишь меня в покое?              Тоджи пожал плечами, его взгляд стал чуть серьёзнее, но всё ещё с той же ленивой насмешкой. Ему не нужно было от этой девчонки абсолютно ничего, и даже в её молчании о случившемся между ними теперь он был уверен.              — А чего ты попадаешься мне по ночам, малявка? — парировал он. — Ходишь, как мишень, в этом своём похоронном прикиде. Я ж тебе не нянька. Больше не потащу тебя к себе, так что смотри, куда идешь.              Канашита нахмурилась, не веря своим ушам. Это что, совет? От него? Мысли и чувства путались в растерянности, и она не нашла, что ответить. Тоджи, бросив на неё последний взгляд, развернулся и исчез в толпе у входа в бар, оставив её стоять посреди улицы, с колотящимся сердцем и гудящей от виски головой. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя только усталость и холод. «Что за чёрт?» — подумала она, спотыкаясь на каблуках и направляясь дальше, всё ещё пытаясь осмыслить, что только что произошло.