Янтарный пепел

      Возвращение в университет ощущалось как шаг в другую вселенную, где время не сходило с ума, а шло своим чередом, подчиняясь звонкам и расписаниям. Мико, полная решимости вытащить подругу из её скорлупы, буквально за руку приволокла Рей на пары. Каждый шаг по гулким коридорам был для Канашиты пыткой. Яркий свет флуоресцентных ламп бил по глазам, привыкшим к полумраку её зашторенной квартиры, а гомон сотен голосов отдавался в висках назойливым шумом, от которого хотелось спрятаться.       «Зачем я здесь?» — мысленно стонала Рей, кутаясь в объёмную толстовку. Одногруппники, которые попадались им навстречу, провожали её удивлёнными взглядами. В их глазах читался немой вопрос: «Канашита? Ты ещё здесь?». Кто-то бросал короткое «привет», но большинство просто пялились, будто она была экзотическим животным, сбежавшим из клетки. Они думали, она пропала, отчислилась, растворилась. И в каком-то смысле они были правы. Та Рей, которую они знали, действительно пропала.       — Не обращай внимания, — весело щебетала Мико, таща её в аудиторию. — Просто они в шоке, что такая легендарная прогульщица почтила их своим присутствием.       Рей лишь недовольно хмыкнула в ответ, забиваясь на самое дальнее место у окна. Она смотрела на серый городской пейзаж, на мокрые ветки деревьев, и чувствовала себя бесконечно далёкой от всего, что происходило в лекционном зале. Слова преподавателя были белым шумом. Она просто сидела, сжимая под столом ледяные пальцы, и считала минуты до конца этого мучения, пока тревога снова обвивалась вокруг её рёбер.       На обеденном перерыве ад продолжился. Мико потащила её в переполненное кафе на первом этаже, утверждая, что Рей необходимо съесть что-то полноценное, а не давиться очередным энергетиком. Сидя за маленьким столиком, Канашита ковыряла палочками безвкусный салат и ворчала:       — Я хочу домой. Здесь слишком громко. Слишком много людей.       — Ты не можешь вечно сидеть дома, — возразила Мико. — Тебе нужно привыкать. По чуть-чуть.       Именно в этот момент к их столику подошли двое. Канашита их смутно помнила, какие-то ребята с их потока. Один, высокий и светловолосый, по имени Акира, ухмыльнулся, глядя на Рей.       — О, Канашита, воскресла! А мы уж думали, тебя отчислили за неявку. Ставки делали, — весело подколол он, а его приятель, темноволосый парень по имени Макото, добродушно рассмеялся.       Для них это была безобидная шутка. Но для Рей слова «пропала», «отчислили» прозвучали как удар под дых, как издевательство над её состоянием. Холодная ярость, которую она так старательно глушила, поднялась изнутри. Она отвыкла от людей, от их бесцеремонности, от их лёгкости бытия, которая казалась ей оскорбительной. Её пальцы до боли сжали палочки.       Мико, заметив, как изменилось лицо подруги, тут же вмешалась, пытаясь сгладить неловкость.       — Очень смешно, Акира. Может, лучше расскажешь, как сам чуть не вылетел после последнего экзамена?       Но Рей не стала молчать. Она подняла на парней тяжёлый, колючий взгляд, в котором не было и тени веселья.       — А какого хрена вы лезете не в своё дело? — ядовито спросила она, не успев потушить свои эмоции.       Парни опешили от такой резкой реакции. Они помнили Рей совсем другим человеком и ожидали от неё иронию или такую же лёгкую издёвку в ответ, но не внезапную вспышку негатива. Весёлая ухмылка сползла с лица Акиры. Макото, пытаясь разрядить обстановку, переключил внимание на рыжеволосую девушку.       — Ладно-ладно, не кипятись. — он поднял ладони в примирительном жесте, — Мико, ты как всегда сияешь. Может, сходим куда-нибудь вечером? В кино новый фильм вышел.       Аоки, не понимая причин такой агрессии подруги, отшутилась с вежливой улыбкой. Она привыкла к мужскому вниманию и не видела в этом ничего плохого.       — Спасибо, но сегодня у нас с Рей женский вечер реабилитации после учёбы, — она мягко ему отказала, бросая обеспокоенный взгляд на Канашиту, которая выглядела так, будто готова была вцепиться парням в глотки. Да, Рей и раньше не спешила заводить близкие отношения с мужчинами, но эта неприкрытая, почти животная злость была ей совершенно несвойственна.       Парни, почувствовав напряжение, поспешили ретироваться, пробормотав что-то на прощание. Когда они отошли, Мико повернулась к подруге, её карие глаза были полны недоумения.       — Рей, чем они провинились? Это же просто Акира и Макото, они всегда так по-дурацки шутят.       — А меня просто утомляют люди, — буркнула Канашита, отодвигая тарелку. Она не могла объяснить. Не могла сказать, что их беззаботность кажется ей фальшивой, что мужские голоса вызывают раздражение, а любое вторжение в её личное пространство ощущается как угроза. Она просто устала. Устала бояться, устала злиться, устала быть сломанной.       После пар Мико, не слушая возражений, потащила её гулять по торговому центру. Рей шла за ней, как на поводке, недовольно ворча, что хочет домой, в свою тишину, в свой мрак. Но Аоки была неумолима. Она затаскивала её в магазины, заставляла мерить какие-то яркие платья, которые Рей тут же с отвращением сбрасывала, болтала без умолку о какой-то ерунде, и постепенно, очень медленно, кокон из тревоги вокруг Канашиты начал давать трещины.       Они шли по вечернему городу, залитому огнями витрин и фар. Холодный воздух остужал горящее лицо. Мико купила им по стакану горячего шоколада, и его сладкий, тёплый вкус на мгновение вернул Рей в то время, когда мир ещё не был испорчен. Она смотрела на свою подругу, на её рыжие кудри, подпрыгивающие в такт шагам, слушала её звонкий смех и чувствовала, как в груди шевельнулось что-то, похожее на благодарность.       Она всё ещё была начеку. Каждое резкое движение в толпе вызывало желание сжаться в комок. Тревога никуда не делась, она лишь притаилась в тени, готовая в любой момент наброситься. Но сейчас, идя рядом с подругой, сжимая в озябших пальцах тёплый стаканчик, Рей чувствовала себя почти нормально. Это было хрупкое, почти невесомое чувство, но оно было настоящим. Маленький, шаткий шаг вперёд на пути из бесконечного кошмара. И она была благодарна Мико за этот шаг больше всего.       Дни потекли в странном, рваном ритме. Аоки была неумолима в своей миссии по спасению. Она вытаскивала Рей на прогулки по серым, промокшим от осенних дождей паркам, заставляла сидеть в маленьких кофейнях, где Канашита часами могла молча смотреть на капли, стекающие по стеклу, и даже затащила в кино на какую-то дурацкую комедию, во время которой Рей не улыбнулась ни разу, но само присутствие подруги рядом, её тихий смех, создавали иллюзию островка безопасности.       Но были и другие дни. Дни, когда тьма сгущалась, и Рей не могла заставить себя даже встать с кровати. Телефон отключался, сообщения от Мико оставались без ответа, а стук в дверь игнорировался. В такие моменты она проваливалась в липкую, вязкую апатию, и мир за пределами её квартиры переставал существовать. Мико злилась, переживала, оставляла под дверью пакеты с едой, но знала, что давить бесполезно. Она могла лишь ждать, пока Рей сама найдёт в себе силы вынырнуть.       И она выныривала. Спустя два, три, а иногда и четыре дня тишины, она вдруг отправляла короткое сообщение: «Я в порядке. Кофе?». И всё начиналось сначала.       В один из таких вечеров они сидели в их любимом кафе. За окном лил дождь, а внутри было тепло и пахло корицей. Рей чувствовала себя на удивление спокойно, почти умиротворённо. Она медленно размешивала сахар в своём латте, слушая весёлую болтовню Мико о преподавателе по живописи. И именно в этот момент, когда казалось, что всё почти хорошо, Аоки замолчала.       Она вдруг стала серьёзной, отвела взгляд и начала теребить край бумажной салфетки. Рей почувствовала, как по спине пробежал холодок дурного предчувствия.       — Рей… Мне нужно тебе кое-что сказать, — тихо начала девушка, наконец, подняв на неё взгляд. В её глазах плескалась смесь восторга и вины. — В общем… меня взяли на стажировку. В Лондон. — Мико упоминала об этом вскользь, когда они только встретились, но тогда Канашита совсем не слушала, да и поездка была лишь вероятностью.       Слова повисли в воздухе. Лондон. Для Рей это слово прозвучало как название другой галактики — чего-то далёкого, яркого и совершенно недостижимого.       — Это… это же потрясающе… — выдавила она, заставив себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой, натянутой, но Рей очень старалась, чтобы она выглядела искренней. — Мико, я так за тебя рада! Когда?       — Через пару дней, — голос подруги был почти виноватым. — Всё так быстро закрутилось… Это отличная возможность, знаменитая галерея, они оплачивают жильё. Всего на пару месяцев, до Рождества, но…       Рей кивала, продолжая улыбаться, а внутри неё что-то оборвалось. Радость за подругу была настоящей, чистой, но её тут же накрыло волной холодной, горькой зависти. Белой, не злой, но от того не менее болезненной. Мико уезжает. Она будет рисовать, развиваться, жить полной жизнью в одном из самых красивых городов мира. А Рей… Что остаётся ей? Её собственный талант, который когда-то лелеял отец, теперь казался мёртвым, похороненным под слоями травмы, страха и ненависти к себе. Все её перспективы, мечты и надежды были разрушены в той тёмной комнате. Она застряла.       — Два месяца — это совсем недолго, — произнесла Канашита, пытаясь убедить в этом скорее себя, чем подругу. — Время пролетит незаметно.       Мико видела всё. Она видела панику в глазах Рей, которую не могла скрыть натянутая улыбка. Видела её напряжение.       — Послушай, — она наклонилась вперёд, накрыв её руку своей. — Мы будем на связи каждый день. Скайп, сообщения, что угодно. Если тебе станет плохо, если тебе что-то понадобится, ты должна мне позвонить в любое время, слышишь? Обещай мне. Обещай, что будешь держаться.       Глядя в её обеспокоенные глаза, Рей почувствовала укол стыда за свою эгоистичную панику. Мико заслужила это. Она заслужила всё самое лучшее.       — Обещаю, — твёрдо сказала Канашита. — Всё будет нормально. Я справлюсь.       В эту ложь не верила ни одна из них, но обе сделали вид, что это правда.

──── ✧《✩》✧ ────

      Аэропорт гудел, как растревоженный улей. Бесконечный поток людей, объявления по громкой связи, светящиеся табло вылетов. Рей стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя абсолютно чужой. Она нашла Мико у стойки регистрации. Та была взволнованной, с горящими от предвкушения глазами, но при виде подруги её лицо тут же стало серьёзным.       Они стояли молча несколько минут. Все слова были сказаны, все обещания даны. Аоки крепко обняла её, и Канашита, на секунду застыв, всё же ответила на объятие, уткнувшись носом в её плечо, пахнущее духами с нотками цитруса.       — Береги себя, ладно? — прошептала Мико ей на ухо.       — И ты, — так же тихо ответила Рей.       Мико отстранилась и сунула ей в руки небольшой пакет. В нём был новый скетчбук в твёрдой обложке и набор хороших угольных карандашей. Ей хотелось дать подруге возможность всё же вернуться к своим хобби.       — Просто на всякий случай, — улыбнулась она.       Рей сглотнула подступивший к горлу ком.       — Спасибо.       Объявили посадку на её рейс. Аоки подхватила свой рюкзак, бросила на Канашиту последний долгий, полный тревоги взгляд и пошла в сторону паспортного контроля. Ей было страшно оставлять её, но и взять её с собой не было возможности. Чувство ответственности давило и мешало сосредоточиться на положительном событии — на самой поездке. Рей осталась стоять, провожая подругу взглядом. Вот рыжая макушка сливается с толпой. Вот она на мгновение оборачивается и машет рукой. А потом исчезает за стеклянной дверью.       И в тот момент, когда фигура её единственного друга, её спасательного круга, окончательно растворилась в анонимной массе улетающих, Канашита ощутила одиночество. Не простое, привычное одиночество в своей квартире, а всепоглощающее, оглушающее, абсолютное. Она стояла посреди гудящего аэропорта, прижимая к груди скетчбук, и впервые за последние месяцы чувствовала себя так, будто её действительно бросили. Теперь она была одна. Совсем одна. На мгновение ей хотелось отмотать время назад и не выйти на связь с Аоки. Так удалось бы просто тихо сгнить в своей комнате, без чувства вины перед человеком, который так отчаянно пытался ей помочь.       Первые две недели после отъезда Мико были обманом. Рей исправно отвечала на её восторженные сообщения из Лондона, отправляла смайлики и короткие фразы о том, что «всё в порядке, сходила на пары». Она даже заставила себя пару раз приготовить нормальную еду, чтобы сфотографировать и отправить подруге как доказательство своей стабильности. Но ложь требовала энергии, а энергия заканчивалась с невероятной скоростью.       Сообщения из Лондона были полны жизни: Мико присылала фотографии галерей, своих эскизов, шумных пабов и красных двухэтажных автобусов. Каждое такое сообщение было для Рей одновременно и уколом зависти, и глотком чужой, яркой жизни. Ответы становились короче, паузы между ответами длиннее. «Прости, была занята». «Много домашки». «Проспала». Аоки чувствовала фальшь даже за тысячи километров, её встревоженные вопросы сыпались один за другим, но Рей просто перестала на них отвечать, чувствуя себя последней сукой. Телефон был переведён в беззвучный режим и заброшен в дальний угол дивана. Снова.       Мир сузился до четырёх стен её съёмной квартиры. Дни слились в один серый, тягучий кошмар. Она не ела, почти не спала, проваливаясь в короткие, тревожные сны, где её преследовали одни и те же осточертевшие образы. Тишина в квартире давила, сводила с ума. Раньше её нарушала Мико, теперь же единственным звуком было гудение холодильника и стук её собственного сердца. Рей и забыла, как быстро можно привыкнуть к чему-то хорошему. Правда была в том, что одиночество, которое она так отчаянно пыталась держать на поводке, сорвалось с цепи. Оно поглотило её. Каждая тень в углу казалась живой, насмехающейся над её ничтожностью. Депрессия вернулась не как гость, а как полноправный хозяин, вышвырнув остатки воли к жизни.       Конец наступил прозаично и буднично. Громкий стук в дверь вырвал её из апатичного оцепенения. На пороге стоял хозяин квартиры, пожилой мужчина с недовольным, брезгливым лицом. Он не стал слушать её бормотание про задержку зарплаты, которой у неё не было уже несколько месяцев. Он просто ткнул ей в лицо бумагу с уведомлением о выселении. Задолженность за два месяца была для него последней каплей.       — У тебя три часа, чтобы собрать вещи и убраться, — отрезал он. — Иначе я вызову полицию.       Три часа. Три часа, чтобы упаковать остатки своей никчёмной жизни. Рей бездумно сваливала в две большие спортивные сумки одежду, пару книг, скетчбук от Мико, старые фотографии и игровую приставку, к которой не прикасалась уже давно. В конце концов, вещей оказалось не так уж много. Всё остальное — мебель, посуда, её прошлое — осталось за захлопнувшейся дверью, ключ от которой хозяин тут же забрал.       И вот она на улице. Ноябрьский ветер пробирал до костей, швыряя в лицо мокрый снег. Люди спешили мимо, не замечая застывшую на тротуаре девушку с двумя сумками. Ей некуда было идти. Позвонить Мико? И что сказать? «Привет, я на улице, потому что врала тебе и скатилась на самое дно»? Нет. Гордость, или то, что от неё осталось, не позволяла. И меньше всего ей хотелось доставлять подруге лишние проблемы. Пусть хоть у кого-то из них всё будет хорошо.       Пару дней она моталась по городу, ночуя на вокзале и в круглосуточных прачечных, пока её не выгоняли. На третий день ей повезло найти одноразовую подработку — раздавать рекламные листовки у торгового центра. Восемь часов на морозе, унизительные взгляды прохожих, но в конце дня в её кармане лежало несколько помятых купюр. Последние деньги. Она не купила еды. Она зашла в дешёвый магазинчик и купила самую дешёвую бутылку виски.       Напиваясь в холодной подворотне, Рей думала о смерти. Мысли были на удивление спокойными. Можно просто лечь здесь и замёрзнуть. Можно шагнуть под колёса грузовика. Быстро, просто, хотя и болезненно. Как низко она упала? От студентки и танцовщицы до бездомной алкоголички за несколько месяцев. Отец был бы в шоке. Мать бы, наверное, и не заметила.       Она не сразу поняла, куда её принесли ноги. Просто шла, пока город не поглотил её, а потом, подняв голову, увидела знакомый, безликий фасад. Тот самый дом. Его дом. Зачем она пришла сюда? Мысли, вязкие и мутные от алкоголя, путались. Часть её, та, что отчаянно цеплялась за жизнь, шептала, что он — единственный, кто видел её на самом дне и не отвернулся. Не спас, нет, но и не добил. Может, он сжалится? Даст перекантоваться хотя бы ночь? Пустит на коврик в коридоре?       Другая, более громкая и честная часть, жаждала иного. Она пришла сюда за финалом. За тем, чтобы посмотреть в его холодные глаза и, возможно, получить то, что он задолжал ей с той ночи. Смерть. Быструю, решительную. Он ведь профессионал. Избавит её от этого жалкого существования. Эта мысль приносила извращённое облегчение.       Рей сделала ещё один глоток, скривившись и усаживаясь на лестницу у подъезда. Горло обожгло. Она уронила голову на колени, и спутанные чёрные волосы скрыли её лицо. Ненависть к себе была уже нормой, но теперь к этому примешивалось ещё и удушающее презрение. Она презирала свою слабость, свою никчёмность, свою неспособность выжить, как выживают другие. Она была сломанной вещью, которую выбросили на помойку. И теперь винила в этом только себя.       Тяжёлые, уверенные шаги вырвали её из забытья. Они приближались, ритмичные, неторопливые. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось в паническом ритме. Канашита подняла голову.       В тусклом свете единственного фонаря стоял он. Тоджи Фушигуро. Он не менялся — та же высокая, хищная фигура, те же чёрные волосы, та же аура угрозы, которая, казалось, сгущала воздух вокруг него. В руке он держал пакет из магазина, от которого пахло хлебом и ещё чем-то съестным, от чего у Рей жалобно заурчал живот.       Он замер в нескольких шагах, и его взгляд упал на сжавшуюся на ступенях фигуру. Удивление, мелькнувшее на его лице лишь на секунду, было неподдельным. Тоджи явно не рассчитывал с ней пересекаться, а их прошлая встреча была случайностью. И он точно не мог даже предположить, что обнаружит её у своего дома в таком состоянии.       — Какого хрена ты тут забыла?       Голос не был злым. Усталым. Таким, каким говорят о надоевшей проблеме. Рей подняла голову. Мир качнулся. Две сумки у ног — всё, что от нее осталось. Она посмотрела в его холодные глаза, и внутри всё оборвалось. Страх, боль, ненависть к себе — всё это сжалось в один тихий, охрипший шёпот, вырвавшийся сквозь потрескавшиеся губы:       — Почему... ты меня тогда не убил?       Тоджи нахмурился, его лицо на мгновение исказила вспышка откровенной злости. Он шагнул ближе, но Рей не шелохнулась.       — Ты серьёзно? — прорычал он, и его голос, казалось, пропитался яростью. — Я, блять, спас твою задницу от того жирдяя, вышвырнул тебя на свободу, а ты приходишь сюда скулить? Какая неблагодарная сучка. Он подошёл вплотную, нависая над ней. — Хочешь, чтобы я тебя убил? Бесплатно я не работаю. Иди к мосту и прыгай, не отнимай моё время.       Его слова были острыми, как полюбившиеся ей лезвия, но уже не ранили. Некуда было ранить. И вместо того, чтобы заплакать или убежать, девушка лишь криво усмехнулась.       — Мне больше негде жить, — сказала она так же тихо. Это была констатация факта. Конец.       Эта фраза заставила Тоджи замолчать, будто он пытался понять, не ослышался ли. Теперь он смотрел на неё иначе. Оценивал. Не просто пьяную девчонку, а всю картину целиком: потрёпанные сумки, дешёвая куртка, грязные рваные джинсы, пустая бутылка в руке и мёртвые глаза. И в этом образе, в этой квинтэссенции ничтожности, он вдруг увидел до боли знакомое отражение.       Что-то в её жалкой фигуре, дрожащей под мокрым снегом, пробило броню из цинизма и крови. Взгляд зацепился, и в голове полыхнуло непрошеное воспоминание: холодные каменные полы поместья Зенин, презрительные ухмылки родственников, шёпот за спиной — «никчёмный». Он видел не её. Он видел себя — такого же ненужного, вышвырнутого за порог, как паршивый пёс.              Но была одна разница. Он тогда стиснул зубы, и в нём кипела звериная злость, которая помогла выжить, выгрызть себе место в этом мире. А в ней... в ней не было ничего. Пустота. Эта мелкая, слабая девчонка просто сломалась. Она не справится. Сгниёт в какой-нибудь подворотне. Эта картина её жалкого конца не вызвала жалости. Она всколыхнула в нём что-то другое. Глухое, скребущее раздражение. Эта её слабость, эта покорность судьбе бесила. Бесило, что этот ходячий обломок прошлого вообще посмел задеть в нём что-то живое.       — Ох, блять, — прорычал он сквозь зубы, отводя взгляд. Фушигуро потёр переносицу, будто пытаясь стереть её образ.       Рей смотрела на него, не дыша, ожидая вердикта. Ей казалось, сейчас он либо ударит её, либо просто развернётся и уйдёт, оставив замерзать.       Он изучал её ещё несколько долгих секунд, будто прикидывая варианты, а затем нехотя сказал:       — Неделя, — слово прозвучало так резко, что девушка вздрогнула. — Я пускаю тебя к себе на неделю. Будешь готовить, убирать, и чтобы через семь дней нашла себе работу и свалила ко всем чертям. Поняла?       Увидев её шокированное выражение лица, он не стал ждать ответа. Развернувшись, Тоджи открыл дверь подъезда и придержал её, бросив на Рей тяжёлый взгляд.       — Идёшь или остаёшься тут?       Канашита смотрела на него, и впервые за много часов внутри что-то дрогнуло. Это не было надеждой. Это было ошеломление. Она неуверенно подхватила свои сумки, которые показались неимоверно тяжёлыми, и, шатаясь, шагнула за ним в тёмный подъезд. Дверь за ней захлопнулась, отрезая от холодной улицы и запирая в клетке с монстром, который только что, по непонятным ей причинам, дал ей шанс.       Подъезд пах сыростью и пылью, но как только Тоджи открыл дверь своей квартиры, Рей шагнула в совершенно другой мир. Воздух здесь был сухим и чистым, с едва уловимым ароматом кофе и чего-то терпкого. Квартира была до спартанского минимализма пустой. Контраст с её собственной вечно захламлённой и теперь потерянной однушкой был таким разительным, что на секунду перехватило дыхание.       Она нерешительно замерла в прихожей, оставляя на безупречном ламинате грязные разводы от своих промокших ботинок. Тоджи, не обратив на это внимания, прошёл вглубь комнаты, бросил пакет с продуктами на кухонную стойку и включил свет.       Гостиная, совмещённая с кухней, была почти пустой. Тёмный кожаный диван, низкий журнальный столик, большой телевизор на стене. И всё. Ни фотографий, ни картин, ни безделушек. Ничего, что говорило бы о жизни, о человеке. Рей сразу узнала диван. Тот самый, на котором очнулась в прошлый раз, когда он притащил её, пьяную в стельку, из бара. Воспоминание вспыхнуло в голове, заставив щёки предательски загореться.       Она медленно прошла вперёд, оставив сумки у двери. Ноги дрожали, а желудок свело от острого приступа голода. Её взгляд упал на журнальный столик, и она замерла, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок.       На стекле, словно экспонаты в музее кошмаров, лежало оно. Не просто ножи и пистолет. Что-то еще. Изогнутые лезвия, нарушающие законы геометрии. Цепь с хищным наконечником. Предметы, от одного вида которых разум отказывался работать. Это было не оружие бандита. Это был арсенал монстра. Воздуха не стало. Голод, холод, виски и ужас смешались в один убийственный глоток. Комната поплыла, накренилась, и темнота, которую она так долго звала, наконец пришла за ней.       Страх подкатил к горлу. Это было не просто напоминание о том, кто он. Это была наглядная демонстрация. Тоджи не просто какой-нибудь бандит. Он — смерть. Она стояла, не в силах отвести взгляд, забыв как дышать.       Фушигуро заметил её замешательство. Он опёрся о кухонную стойку, скрестив руки на груди, и издал тихий смешок. Вид потерянной напуганной девчонки посреди его квартиры показался чем-то странным и забавным одновременно. Теперь она не спешила на него орать.       — Что, уже не такая смелая? — его голос разрезал тишину, вынудив Рей медленно перевести взгляд на хозяина квартиры. — Ты-то получше многих знаешь, что я не цветочки развожу.       Его слова ударили наотмашь, возвращая в реальность. Он был прав. Она видела его в деле. Видела, с какой пугающей лёгкостью он перерезал горло Хироси. И всё равно пришла сюда. Дура. Какая же она дура.       Переизбыток переживаний, голод, холод и остатки алкоголя в крови смешались в убийственный коктейль. Комната качнулась, пол ушёл из-под ног, а в глазах потемнело. Рей услышала собственный слабый вздох и почувствовала, как тело перестаёт её слушаться, оседая вниз.       Но Канашита не ударилась. Сильные руки подхватили её за мгновение до падения, рывком возвращая в вертикальное положение. Девушка распахнула глаза. Тоджи держал её, его ладонь сжимала её плечо, а вторая рука обхватила за талию. Она была в его руках. Физический контакт сработал как триггер. Паника взорвалась в её груди, дикая, животная. Она инстинктивно дёрнулась, пытаясь освободиться из его захвата, наплевав на то, что может упасть, но сил на борьбу не оказалось совсем. Страх был иррациональным, его не удавалось проконтролировать или задавить.       — Пусти! — вырвалось у Рей сдавленным хрипом.       Её паническая реакция, казалось, лишь сильнее разозлила его. Фушигуро сжал её плечо, встряхнув, как куклу. Чёртова психичка.       — Да угомонись ты, — прошипел он ей в самое ухо. — Ещё не хватало, чтобы ты тут отключилась. Стоять можешь?       Наёмник слегка ослабил хватку, проверяя, удержится ли она на ногах. Девушка, всё ещё дрожа, вцепилась в его предплечье, чтобы не упасть, и часто-часто задышала, пытаясь прогнать липкий ужас. Его рука на её талии была твёрдой и горячей даже сквозь слои одежды. Этот контакт одновременно пугал и был единственным, что удерживало её от падения. Стук сердца шумел в ушах, а мозг отказывался нормально функционировать.       Тоджи смотрел на неё ещё секунду, на её отчаянную попытку не свалиться на пол и панику в глазах. Раздражение боролось в нём с чем-то другим — смутным, неприятным чувством, которое он не понимал. Отвращение к её слабости нарастало. Он цыкнул языком, отпустил её и, подхватив под локоть, почти дотащил до дивана. Не усадил, а скорее, уронил её на жёсткую кожу, не обращая внимания на испуганный вскрик.       Рей тяжело дышала, обхватив себя руками и забившись в угол дивана. Она чувствовала себя грязным, уличным животным, которое затащили в чистое, стерильное помещение. Фушигуро молча скрылся на кухне. Было слышно, как хлопнула дверца холодильника, и через минуту к ней на колени упал сэндвич в пластиковой упаковке. Девушка подняла на него затравленный взгляд, всё ещё приходя в себя.       — Ешь, — приказал он.       Тоджи заметил, насколько она исхудала. Скулы стали острее, а запястья, выглядывающие из-под рукавов куртки, казались хрупкими, как птичьи косточки. Она была тоньше, чем в последнюю их встречу — хотя ему казалось, что уже некуда — и уж точно тоньше, чем тогда, в той заброшенной лачуге.       Канашита взяла сэндвич дрожащими руками и неуверенно распаковала, обеспокоенно поглядывая на мужчину перед собой. В желудке было пусто точно больше суток, и запах еды вызвал неприятный спазм. Она ела быстро, жадно, почти не жуя, боясь, что он передумает и отберёт. Каждый кусок давался с трудом, потому что к горлу подступали рыдания. Она ела его еду, сидела на его диване, в его квартире. Она, его бывшая жертва, приползла к своему похитителю за помощью. Унижение было таким горьким, что почти перебивало вкус ветчины.       — Ванная там, — кивнул Тоджи в сторону коридора, когда Рей доела. — Полотенце на стиральной машине. Прими душ и ложись спать. Чтобы шума от тебя не было.       Она молча кивнула, не найдя в себе сил и смелости ответить. Собрав последние остатки воли, девушка поднялась и пошла в ванную, прихватив с собой одну из сумок с одеждой и стараясь не разрыдаться прямо перед ним. Горячая вода смывала с неё уличную грязь, но не могла смыть чувство омерзения. Рей сама загнала себя в эту клетку, и теперь её тюремщиком был тот, от кого она когда-то так отчаянно пыталась сбежать.