Стеклянный мальчик

Машина была той же — вымытый до блеска семейный седан. Но когда Баттерс сел на пассажирское сиденье, знакомый запах искусственной хвои от освежителя ударил в нос, вызвав почти физическую тошноту. Это был запах дома. Запах несвободы.  Линда завела мотор. Её руки в перчатках сжимали руль так, что костяшки белели. Всю дорогу она украдкой поглядывала на сына, её губы шевелились, но ни звука не срывалось с них. Баттерс уставился в окно. Город, который он не видел несколько недель, казался ему чужим, агрессивно-ярким и оглушительно громким. Рекламные щиты, гудки машин, крики детей — всё это сливалось в один раздражающий гул. «Там, в диспансере, было тихо, — подумал он. — А здесь... здесь всегда ждёшь взрыва». Дом встретил его ледяным молчанием. В гостиной, подчёркнуто непринуждённо опираясь на каминную полку, стоял Стивен Стотч. Его поза была расслабленной, но всё в нём — от сведённых бровей до плотно сжатых губ — кричало о напряжении. — Ну что, — его голос прозвучал как удар хлыста по натянутой струне. — Отошёл от своих истерик? Наигрался в психбольного? Баттерс опустил глаза, автоматически вжимая голову в плечи. Старая, выдрессированная годами привычка подчинения сработала мгновенно. Стивен медленно подошёл ближе, нависая над ним. Его дыхание пахло мятной жвачкой, не перебивающей запах чего-то более горького. — Запомни раз и навсегда, — он понизил голос до угрожающего, ядовитого шёпота, который был страшнее любого крика. — Никаких разговоров о том, что тут было. Ни с кем. Ты понял меня? Иначе следующее «лечение» будет куда... основательнее. В дверях, как тень, стояла Линда, бессильно опустив голову и превратившись в немой укор. Его комната была прежней. Те же постеры, та же мебель. Но теперь она пахла не его жизнью, а страхом. Каждый предмет напоминал о унижении. Он лёг в кровать, и пружины под ним заскрипели знакомым, тоскливым звуком. За стеной включили телевизор. Громкий, агрессивный голос комментатора заставил его вздрогнуть. Каждый хлопок, каждый резкий звук отзывался в нём электрическим разрядом паники. Ночью ему приснился кошмар. Он снова был в диспансере, но стены палаты начали расплываться, как плёнка, обнажая знакомые обои его комнаты. А лицо доброго врача исказилось и растянулось, превратившись в лицо отца, которое приближалось к нему, заполняя всё пространство. Он проснулся в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. За окном была кромешная тьма. Тишина казалась зловещей, полной скрытых угроз. Утром Стивен уже ждал его на кухне. На столе перед пустой тарелкой лежала новая, незнакомая баночка с таблетками. — Твои новые «витамины», — произнёс он, следя за каждым движением сына. — Для нервов. Чтобы подобных... эксцессов больше не повторялось. Принимать по расписанию. Чётко. Баттерс посмотрел на маленькие, невзрачные пилюли. Он знал их вкус. Знакомый горьковатый привкус, за которым следовала химическая пустота, выжигающая всё внутри. Раньше его рука бы автоматически потянулась к ним. Сегодня она замедлилась в воздухе. «Нет. Я не хочу снова становиться пустым. Я не хочу забывать, каково это — чувствовать». Но взгляд отца, тяжёлый и пронизывающий, жёг его кожу. Под этим взглядом он взял таблетку, положил в рот, сделал глоток воды. И почувствовал, как крошечная надежда тает вместе с горьким вкусом на языке. Днём, запершись в своей комнате, он с дрожащими руками достал из кармана заминаный, почти рвущийся листок. Набрал номер. Трубку подняли почти сразу. — Алло? Баттерс? Ты это? — голос Твика звучал сдавленно и тревожно. Услышав этот знакомый, нервный тембр, Баттерс не смог вымолвить ни слова. Он просто дышал в трубку, сдерживая рыдания, которые подкатывали к горлу. — Слушай, я... э-э-э... испек новые маффины. С черникой, — Твик говорил быстро, понимающе опуская лишние вопросы. — Может, заскочишь к нам? Крэйг говорит, ты можешь приходить, когда захочешь. Вообще когда угодно. Эти слова стали спасательным кругом, брошенным в бушующее море его отчаяния. Окном в другой, возможный мир. Вечером Баттерс стоял перед зеркалом в ванной. Вода текла по его лицу, смывая следы дневного унижения. Он смотрел на своё бледное отражение. Но в этих глазах, обычно полных покорности, теперь тлела искра. Маленькая, но упрямая. Он достал из кармана пижамных штанов ту самую, утреннюю таблетку. Он не проглотил её. Он засунул за щёку, притворился, что запил водой, а когда отец отвернулся — выплюнул и спрятал. Теперь он поднёс её к воде, бегущей из крана. «Крошечная белая пилюля, кружась, исчезла в водовороте, унося с собой не просто химикат, а символ его рабства; а в мокром отражении в раковине мелькнуло что-то новое — незнакомое и твёрдое — выражение человека, который начал свою тихую, отчаянную войну за право чувствовать». --- Утренний ритуал стал похож на шпионский детектив. Баттерс стоял на кухне под пристальным, тяжёлым взглядом Стивена, который следил за каждым его движением. Он взял таблетку из баночки, аккуратно, как оперируя бомбой, поднёс ко рту, сделал глоток воды и сглотнул с выразительным усилием. Обман был отточен до автоматизма. Таблетка оставалась под языком, прижатая к нёбу. Позже, в ванной, под шум воды, он выплёвывал её в унитаз и смывал, наблюдая, как маленькая белая точка исчезает в водовороте. «Он проверяет. Всегда проверяет. Но он не проверяет под язык», — с горьким торжеством думал Баттерс. Эта маленькая, опасная победа давалась ценой адреналина, сжимавшего горло, и унизительного ощущения, что его жизнь свелась к обману за кусок химической свободы. Под предлогом «прогулки и свежего воздуха» он вырвался из дома. Его цель была конкретной — кофейня «Твик-Брос». Переступая порог, он чувствовал себя преступником. Звонок колокольчика над дверью прозвучал для него оглушительно, как сирена тревоги. За стойкой, весь в муке и пятнах от шоколада, возился Твик. Увидев Баттерса, он замер на секунду, его глаза расширились от неожиданности, а затем всё лицо озарилось широкой, настоящей, чуть растерянной улыбкой. — Ты пришёл! — прошептал он, озираясь на немногочисленных посетителей. — Я... э-э-э... сейчас, я почти закончил с этой партией эклеров! Пять минут! Баттерс сел за столик в углу. Твик тут же поставил перед ним стакан с лимонадом. «Бесплатно для друзей!» — объявил он так громко, что аж вздрогнул сам. Сидя здесь, наблюдая, как Твик суетится за стойкой, Баттерс чувствовал себя нормальным подростком. Это был крошечный, хрупкий капсул нормальности, вставленный в абсурд его жизни. Дверь снова открылась, и в кофейню вошёл Кенни. Он был в замасленной рабочей куртке, видимо, забежал в перерыве. Его взгляд скользнул по залу и на секунду задержался на Баттерсе. В его глазах не было жалости — была сложная смесь удивления и чего-то похожего на старую, приглушённую память. — Стотч. Привет, — кивнул он коротко. — Привет, Кенни... — робко отозвался Баттерс. Кенни купил себе чёрный кофе и, по старой привычке, чай для Твика, кивнул им обоим и вышел, позвенев тем же колокольчиком. Молчаливая, но значимая встреча. Он видел Баттерса «снаружи». Он заметил. И в этом простом факте была странная надежда. Вечером дома его ждал отец. Стивен стоял посреди гостиной, и атмосфера была густой, как перед грозой. — Где шлялся? — его голос был тихим и оттого ещё более опасным. — С кем? Я звонил Твику — он сказал, что тебя не видел! Это была ложь, ловушка. Баттерс, пойманный врасплох, попытался соврать, но слова запутались, заплетались, выдав его с головой. — Лжец! — голос Стивена взорвался тирадой, негромкой, но ядовитой. — Ничтожество! Я из кожи вон лезу, чтобы сделать из тебя человека, а ты... ты продолжаешь врать и позорить эту семью! Баттерс стоял, опустив голову, чувствуя, как по его спине ползут ледяные мурашки стыда и страха. Слёзы подступали к горлу, жгучим комом. Но он знал железное правило: плакать нельзя. Запершись в ванной, он включил воду, чтобы заглушить любой звук. Сегодня этого было мало. Он сел на холодный кафель, прижавшись спиной к двери, и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Острая, точечная боль. Потом он провёл ногтями по коже предплечья. Один раз, другой, снова и снова, пока не появились красные, гневные полосы. Почти кровь, но не она. Невидимые шрамы. «Хорошо. Эта боль — моя. Я её контролирую. Она не даёт мне расплакаться. Она не даёт мне исчезнуть», — думал он, глядя на свои побелевшие костяшки. Это успокаивало. Это возвращало ощущение границ собственного тела, которое у него так часто отнимали. Ночью он лежал в кровати, раздираемый внутренней борьбой. Одна рука сжимала в кармане заминаный листок с номером Твика. Другая лежала на горящей, воспалённой коже предплечья. Он думал о кофейне, о сладком лимонаде, о сияющей улыбке Твика. Потом — о коротком, но полном какого-то смысла взгляде Кенни. А потом в памяти всплывало лицо отца, искажённое презрением. «Он жил теперь на тонкой, как лезвие, грани между двумя реальностями: в одной его звали Лео, и он пил лимонад с другом, смеясь над трёхглазым эклером, а в другой — Леопольдом, который молча сдирал с себя кожу в такт отцовским упрёкам, и оба этих мальчика вели свою тихую, отчаянную войну за одно и то же израненное тело».