Стеклянный мальчик

Декабрь окутал Саут-Парк хрустальным, морозным покровом. Первый снег, выпавший ещё в середине декабря, прочно улёгся на крышах и ветвях деревьев, и весь город готовился к Рождеству. В доме Маккормиков царила атмосфера настоящего, хрупкого чуда - их первый общий праздник. Гостиная была украшена гирляндами, мишурой и бумажными снежинками, которые Баттерс и Карен вырезали весь прошлый вечер. В воздухе витал сладкий запах имбиря, ванили и хвои. — Лео, смотри! — Карен, стоя на стуле, пыталась нацепить на верхушку ёлки самодельного ангела из бумаги и ватных дисков. Ангел качался, грозя свалиться. — Держи ровнее, я сниму! — Баттерс ловил момент на телефон Кенни, его смех смешивался с весёлыми трелями рождественской музыки из телевизора. Кенни стоял на кухне, доглаживая последнюю партию песочного печенья. Он смотрел в проём на эту картину — на смеющуюся сестру и на своего парня, который за эти месяцы из забитого призрака превратился в человека, способного заполнить комнату светом. В груди у Кенни распускалось тёплое, спокойное чувство, которое он почти не помнил. Он был жив. По-настоящему. Проклятие, вечная тень, что отравляла каждый его день с самого детства, будто отступило. Оно не просто ослабло — оно исчезло. Стоило Баттерсу переступить порог его дома, как вечный механизм смерти ломался. И это чувство безопасности, эта благодать, были даром, который он получал просто за то, что Лео был рядом. Этот праздник был возможен благодаря ультиматуму, который Баттерс выставил отцу после больницы: "Я отмечаю Рождество с Кенни". И Стивен, скрипя зубами, согласился - не потому что хотел, а потому что боялся, что сын окончательно сбежит к "этим ублюдкам". Последние недели в доме Стотчей царила гробовая тишина, прерываемая лишь необходимыми бытовыми фразами. Это была холодная война, и Стивен чувствовал, как контроль ускользает из его рук. Мысль о том, что его сын сейчас празднует с каким-то гопником-Маккормиком, сводила его с ума. Вечером они сели за стол в гостиной Маккормиков. Настоящий праздничный ужин, который Кенни приготовил почти целиком сам. — А миссис Дженкинс сказала, что у меня хорошее чувство цвета! — тараторила Карен, размахивая вилкой. — Я рисую новый комикс, там девочка-лиса ищет заколдованный амулет в зимнем лесу! Баттерс слушал её, улыбаясь, и подкладывал ей в тарелку салат. Кенни смотрел на них, и это тёплое чувство внутри становилось почти болезненным от своей интенсивности. Он ловил себя на мысли, что хочет, чтобы так было всегда. После ужина и вручения подарков (Карен заснула на диване, сжимая в обнимку нового плюшевого оленя), они с Баттерсом остались наедине в его комнате. Тишина дома была тёплой и уютной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине за стеной. Их поцелуй начался нежно, как продолжение вечернего настроения. Но очень быстро в него ворвалась страсть, копившаяся за весь этот долгий, эмоциональный день. Руки стали блуждать быстрее, дыхание участилось. Кенни прижал Баттерса к кровати, его губы спустились с его губ на шею, и он почувствовал, как тот весь затрепетал. Из уст Лео вырвался тихий, сдавленный стон, от которого у Кенни потемнело в глазах. — Эй, будь потише, — прошептал он, прикрывая ему рот ладонью и целуя в мочку уха, пытаясь сдержать нарастающий порыв. И в этот мирный, страстный момент Баттерса подменили. Словно щелчок выключателя. «Будь потише». Голос был другим — низким, хриплым, пропитанным перегаром и злобой. Не ласковый шёпот Кенни, а приказ. В голове мелькнули обрывочные образы: тяжёлое, потное тело, впивающееся в него; шершавые, сильные руки, сковывающие движения; резкая, разрывающая боль внизу живота и полная, беспомощная темнота перед глазами. Он дёрнулся, как от удара током, оттолкнув Кенни с силой, которой сам от себя не ожидал. — Не трогай меня! Он отпрыгнул от Кенни и сел на край кровати, схватившись за голову. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли пятна. Кенни застыл в полной прострации. — Лео? Что... что случилось? Я не хотел... — он осторожно сделал шаг вперёд. Баттерс резко встряхнул головой, пытаясь отогнать призраков. Он заставил себя выдохнуть, расправить плечи и натянуть на лицо ту самую, привычную улыбку-маску. — Всё... всё в порядке. Просто... нет настроя. Голова кружится. — Он поднялся, подошёл к Кенни и, встав на цыпочки, поцеловал его в висок. — Прости. Но фальшь была очевидна. Кенни молча кивнул, его лицо было омрачено беспокойством. Ночью, лежа в темноте, они говорили. Обо всём и ни о чём. И в этой тишине, под прикрытием ночи, у Баттерса наконец-то нашлись слова для самой страшной, после той тайны, что он носил в себе. — Кен... насчёт тех таблеток. Что давал мне отец. Кенни повернулся к нему на бок, прислушиваясь. — Я... я сомневаюсь, что их выписал врач. И после них... внутри такая пустота. Будто меня выключают. Кенни поднялся на локоть, его силуэт в темноте стал напряжённым. — Что? Лео, ты не должен их пить! Ни в коем случае! — его голос прозвучал резко. — Принеси их сюда. Завтра же. Мы узнаем, что это за дрянь. — Но... — Баттерс замявшись, — когда меня сильно накрывает... они помогают. Становится легче. Просто перестаёшь всё чувствовать. — Перестаёшь чувствовать?! — Кенни почти вскрикнул, понизив голос до гневного шёпота. — Это же не нормально! Это не помощь, это капкан! Ты должен сказать ему, что не будешь их больше принимать! Сейчас же! — Я не могу! — отчаянием прозвучал ответ Баттерса. — Я и так слишком далеко зашёл. Он и так еле сдерживается. Я не могу сейчас... — Значит, будешь травить себя этой гадостью, чтобы ему угодить? — голос Кенни стал ледяным. Он резко отвернулся и лёг на спину, уставившись в потолок. — Я не хочу это обсуждать. Спокойной ночи. Разговор был окончен. Баттерс пролежал без сна до самого утра, слушая, как ровно дышит обиженный Кенни, и чувствуя, как тяжесть предстоящего разговора с отцом давит на грудь всё сильнее. Утром, вернувшись в свой дом, он застал в гостиной одного Стивена. Тот сидел в своём кресле с утренней газетой, излучая спокойную мощь хищника на водопое. Линды не было — её смена начиналась рано. Баттерс остановился посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Он должен был это сделать. Ради Кенни. Ради себя. — Сэр. Стивен не оторвался от газеты. — Я... я не буду больше принимать те таблетки. Лекарства. Шуршание газеты прекратилось. Стивен медленно опустил её. Его лицо было абсолютно спокойным, но глаза... глаза были точёными из льда. — Повтори, — тихо сказал он. Баттерс почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, но сделал шаг вперёд. — Я сказал, что не буду их пить. Тишина длилась всего секунду. Потом Стивен поднялся с кресла. Это не было резким движением — это было медленное, зловещее распрямление во весь рост. Его спокойствие было страшнее любой ярости. — Ах ты... неблагодарный... выродок... Он сделал шаг вперёд. Баттерс инстинктивно отпрянул, но Стивен был быстрее. Его рука, словно стальная ловушка, впилась в предплечье Баттерса с такой силой, что тот вскрикнул от боли. — Нет! Отстань! Он попытался вырваться, упираясь, цепляясь ногами за ковёр, но Стивен, не говоря больше ни слова, с нечеловеческой силой потащил его по коридору. Не в его комнату. Мимо. К двери в родительскую спальню. — Нет! — голос Баттерса сорвался на высокий, испуганный визг. Он упирался изо всех сил, понимая, что эта комната, этот маршрут... это не просто для очередного избиения. Это что-то другое. Что-то, чего он боялся больше всего на свете. — Отпусти!Нет! Пожалуйста! Дверь в спальню с грохотом распахнулась, поглотив его крики, и захлопнулась, отрезав его от мира.