У всего есть последствия

День сменялся другим, превращаясь в недели, затем месяцы. Каждый прожитый миг отдавался в сознании Гермионы нестерпимой, мучительной пыткой, заставляя смиряться, принимать боль в полном её объёме, пропуская через вены и впуская в кровоток, омывая каждую клеточку девушки. Всё её существо превратилось в болезненное, тягучие ожидание. Только вот она сама не могла объяснить, чего ждёт. Беллатрикс порвала с ней с отточенной жестокостью и безжалостностью. И, казалось бы, здесь всё было ясно — женщина исчезла из жизни Гермионы, не оставив никакой надежды, даже призрачной, на своё возвращение. Но принятие давалось тяжело, хоть в петлю лезь. И Гермиона должна была выдержать это. Это испытание на её жизненном пути, что сделает её сильнее, — она была уверена в этом. Только вот вера в это убеждение, которое так отчаянно пыталась себе навязать Гермиона, травила её ещё больше, остервенело. Беллатрикс не была испытанием в её жизни, она была даром. Той, к кому она почувствовала нечто большее, чем просто симпатию. Гораздо больше, чем она чувствовала к кому-либо хоть когда-то. И сейчас всё, что оставалось девушке — это согласие. Болезненная адаптация ко всей ситуации. Она не знает, где сейчас Беллатрикс и не узнает уже никогда. Всё, что они ощущали друг к другу, пропуская сквозь себя — навсегда останется здесь, в замке и не найдет выхода, отдавая лишь резью в висках от воспоминаний всего, что было и всего, чему уже не суждено быть.

***

Занятия по Защите от Тёмных Искусств взяла на себя профессор Макгонагалл. Никто, кроме неё и Гермионы, не знал истинной причины исчезновения Беллатрикс Блэк, и Минерва хранила эту тайну, покрытую мраком и сомнениями, которые всё чаще посещали её после той ночи у комнаты Беллатрикс. Профессор Блэк пропала так же внезапно, как и появилась, — все студенты шептались только об этом. Строя безумные теории и догадки, почему же Блэк не смогла доработать учебный год. Официально было объявлено, что Беллатрикс Блэк покинула свой пост по личным обстоятельствам. — Подстилка Тёмного Лорда не смогла принять свою светлую сторону и решила вернуться ко тьме. Кто-то думал, что с такими, как она может быть иначе? — заявил чей-то мерзкий, гнусавый голос, что услышала Гермиона, направляясь по коридору на встречу с Флёр. Кровь закипела моментально. Она забыла куда и зачем шла, остановившись неподалёку от пятикурсников, что обсуждали уже избитую новость, не в силах сделать ни шагу дальше. Медленно развернувшись, Гермиона подошла к компании. — Кто это сказал? — слова девушки были тихим шипением, полными зарождавшегося бешенства. Три пары глаз озадаченно уставились на Гермиону. Каждый молчал, не сдавая того, кто говорил о Беллатрикс, ощущая на коже исходивший гнев от девушки напротив. — Я повторю вопрос: кто это, чёрт бы вас всех побрал, сказал? — ярость клубилась внутри Гермионы, набирая обороты. — Если он не признается, то я наложу заклятие на каждого. Решать вам. — Думаешь, если ты героиня войны, то тебе всё можно? — заговорил тот самый голос, что заставил Гермиону забыть о всех делах и подойти к ним. — Ты бы подумала, прежде чем вставать на её сторону. Я слышал, что эта сумасшедшая была правой рукой Сама-Знаешь-Кого. Говорят, она от одного его взгляда в истерику впадала, визжала, как сучка… исполняла всё, лишь бы угодить ему. И как только ей удалось избежать Азкабана? Там ей самое место, — последнее парень выплюнул с абсолютным омерзением. Что-то внутри Гермионы застыло, а затем взорвалось белым, ослепляющим порывом. Каждое слово было иглой раскаленного железа, вонзавшейся ей в мозг. Она оглядела с головы до ног волшебника, который смешивал Беллатрикс с грязью, ставя под сомнение всё, что делала женщина для сохранения мира и прекращения войны. Видно, парень был одним из тех, кто верил слухам, что до сих пор распускали некоторые от зависти и страха. — Так, значит, это ты самый языкастый? — начала Гермиона, подавляя в себе желание мгновенно поразить заклинанием волшебника. Нет, слишком просто и очевидно. Сначала она скажет ему, всё что думает. — Ты настолько полон страха и трусости, что до сих пор называешь Волан-де-Морта как угодно, только не его именем, хоть тот уже мёртв. Может, ты просто завидуешь Блэк? Ведь у неё хватило смелости быть рядом с врагом и вести с ним двойную игру, каждый день подвергая себя риску быть раскрытой и убитой, — Гермиона подошла к парню вплотную, чувствуя, как на кончиках её пальцев искрится волшебство, что просится наружу. — А что можешь ты? Стоять здесь и строить козни? Плести интриги и накручивать остальных? Ты ничто по сравнению с ней, пыль под ногами. Таким ты и останешься. Она действовала не столько из чувств к Беллатрикс, сколько из принципа: унижение человека за его спиной — это проявление слабости и подлости. Гермиона не лезла в драку, но она с полным интеллектуальным превосходством достала палочку и наконец высвободила с её кончика заклинание требующее ума и мастерства, которое так просилось с неё сойти. — Конфундус, — заклинание вырвалось беззвучным вихрем и поразило тёмноволосого говоруна прямо в висок. Он, словно пытаясь вспомнить, о чем говорил, моргнул, и его наглое выражение лица сменилось растерянностью. Гермиона не чувствовала торжества. Только горькое удовлетворение от выполненного долга. Оставляя ошеломлённых пятикурсников на своих местах, девушка пошла дальше по коридору, улавливая затихающие обрывки разговора: — Она… — гнусавый голос дрогнул. — Я… я не должен был. Мы все… мы просто муравьи по сравнению с ней. — Ты о чем? — спросил кто-то из них. — Ее сила… — шептал голос, — она… она смотрит на тебя, и ты чувствуешь, как твоя душа замирает. Я так ничтожен… Мы не имеем права… говорить о ней. Мы не имеем права даже дышать рядом с ней… — голос сглотнул, выдавливая всхлип — последнее, что слышала Гермиона, сворачивая за угол. Заклинание сработало верно, теперь мальчишка признался не только друзьям, но и сам себе в том, что он по-настоящему испытывает к профессору Блэк. Хоть и Беллатрикс бросила её, хоть и забрала с собой саму свою суть, не оставив даже нематериального следа, — Гермиона не могла выбросить её из головы. Она готова была вставать на её сторону всегда, когда это было необходимо. Защищать имя женщины, что оставила глубокую, свербящую рану на сердце девушки. Хотя бы ради того, что было между ними, ради той зародившейся нежности во тьме, которую они разделяли и что она теперь вынуждена была называть прошлым. Из размышлений Гермиону вырвал мелодичный голос Флёр, к которому она уже успела привыкнуть. Француженка вся светилась, завидев силуэт Гермионы вдалеке. — Гермиона! — Флёр помахала рукой. — Идём скорее, закат уже близится. Гермиона заставила себя поторопиться. Днями ранее они договорились провести вечер вместе, подальше от пыльных книг и дать себе времени немного выдохнуть перед приближающейся сдачей экзаменов. Гермиона не иначе, как уговорила себя на это. — Флёр, — Гермиона кивнула, приближаясь. — Прошу тебя, — не слишком долго. — Не будь занудой, пойдём. Отдыхать тоже нужно, — Флёр взяла Гермиону за руку, сплетая пальцы. — Мы только посмотрим на закат, не будем засиживаться. Я обещаю, — француженка поднесла тыльную сторону ладони Гермионы к своим губам и оставила на ней едва ощутимый поцелуй. Гермиона слегка вымучено улыбнулась. Каждое прикосновение Флёр к ней казалось ей чем-то неправильным, болезненным. Словно она предаёт не только саму себя, но и ещё кого-то. Кого-то призрачного, эфемерного, кого больше не было рядом. Смирись с этим, прими как данное, — твердила себе Гермиона, не расцепляя рук с Флёр и сжимая их ещё крепче. Флёр — это правильно и спокойно, то, что мне сейчас и нужно, — продолжала немой монолог Гермиона всю дорогу до небольшой возвышенности, где хотела остановиться её спутница. — Вот, — Флёр обернулась, и ее голубые глаза сияли от восторга. Она отпустила ее руку, и Гермионе потребовалось усилие, чтобы не вздохнуть с облегчением. — Самое лучшее место. Весь Хогвартс как на ладони. Они устроились на мягкой траве. Флёр сразу же прильнула к Гермионе, положив голову ей на плечо. Гермиона соглашалась с этим. — Ты вся напряжена, ma chérie, — прошептала Флёр. — Расслабься. Дыши. Гермиона попыталась. Она заставила свои легкие наполниться воздухом, но он показался ей вязким и тяжелым. Она смотрела, как солнце начинает утопать в очертаниях Запретного леса, окрашивая небо в кроваво-оранжевые и лиловые тона. Именно такие цвета любила Беллатрикс. Цвета хаоса и мощи. Вместо умиротворения пейзаж будил в ней вихрь воспоминаний. Она чувствовала не аромат полевых цветов, а запах пергамента и ладана, что всегда ассоциировались у неё с Беллатрикс. Слышала не ровное дыхание Флёр, а хриплый, полный влечения и игривости смех по утрам, когда Гермиона оставалась у неё после проведённых ночей с женщиной. — О чём ты думаешь? — тихо спросила Флёр, прерывая её мучительные мысли. — Ты так далеко. — Об экзаменах, — соврала Гермиона, и голос её прозвучал хрипло. — Всё никак не могу выбросить из головы. Флёр мягко ткнула её в бок. — Я же говорила, не этим вечером. Сейчас только мы. Девушка подняла голову и посмотрела на Гермиону с такой открытой нежностью, что у той защемило сердце от чувства вины. Флёр была всем, чего можно было желать: добра, нежна, прекрасна. Она была исцелением. Спасением для Гермионы, которое она принимала почти что нехотя. После того, как Беллатрикс ушла из жизни Гермионы, Флёр стала её тихой гаванью. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений, когда заставала Гермиону в слезах посреди дня, что Гермионе не удавалось сдержать от нахлынувших её эмоций. Она просто была рядом. Молча держала её за руку, приносила чай, гладила по волосам, когда та захлёбывалась беззвучными рыданиями, уткнувшись лицом в подушку. Её присутствие было тёплым, ненавязчивым, исцеляющим самим своим постоянством. И на самом деле Гермиона очень сблизилась с ней. В этой тихой, непоколебимой поддержке была глубокая благодарность и нежная привязанность. Она позволяла Флёр обнимать себя, целовать и в этой ласке была доля утешения, но они всё также были чужды для Грейнджер. Она нуждалась в других руках, других объятиях. Флёр наклонилась и мягко поцеловала её в губы. Поцелуй был сладким, нежным, идеальным, но абсолютно невыносимым. Гермиона ответила на него, двигая губами с отрепетированной точностью, но внутри неё всё кричало. Этот поцелуй был предательством по отношению к Флёр, к самой себе и к той, чья память жила в ней, как шрам, который не заживал, а лишь гноился изнутри. Не было и дня, чтобы Гермиона не думала о Беллатрикс. Её образ всплывал в памяти в самые неожиданные моменты: при виде определённого оттенка чёрного на мантии другого профессора, при звуке чьих-то резких, уверенных шагов в коридоре, при запахе древнего фолианта, запрятанного в самом углу верхней полки в запретной секции библиотеки. Гермиона ловила себя на том, что ищет её лицо в толпе, хотя знала, что её там нет. Эти страдания и собственные пытки не уходили. Они стали тихими, фоновыми, привычными, как боль в колене, которое ноет к непогоде. Она медленно, но верно училась с этим жить. Улыбаться Флёр, делать домашние задания, обсуждать планы на будущее. Но внутри всегда оставалась часть её, та самая, что выла от несправедливости и тоски по той, кто счёл их любовь настолько неправильной, что предпочёл исчезнуть, лишь бы не причинять ей вреда. И каждый раз, закрывая глаза, она снова видела ту короткую, роковую записку и слышала свой собственный отчаянный стук в дверь, которую никогда уже не откроет та, кого она звала. — Красиво, правда? — прошептала Флёр, глядя на последнюю полоску солнца. — Да, — тихо согласилась Гермиона, глядя, как пурпур заливает небо, становясь все темнее. — Очень красиво.

***

Годы, последовавшие за окончанием Хогвартса, были стремительными и насыщенными. Гермиона Грейнджер, с отличием сдавшая все С.О.В.ы, стала одним из самых перспективных выпускников. Её ум, подкреплённый опытом войны и железным упрямством, был нарасхват. Предложения из Министерства сыпались одно за другим. Она выбрала место первого заместителя министра — сложную, ответственную работу, требующую глубоких знаний законодательства и безупречной логики. Это была идеальная позиция для её пытливого ума, позволяющая погрузиться в дело с головой и… забыться. Именно в этот момент, на волне успехов и новых начинаний, Флёр сделала ей предложение. Это было красиво, романтично и так… правильно. Флёр, всё такая же нежная, терпеливая и сияющая, смотрела на неё с такой безграничной любовью и надеждой, что сказать «нет» было невозможно. Впрочем, Гермиона и не хотела. Она сказала «да». И искренняя, безудержная радость на лице Флёр на мгновение затмила собой всю ту тихую, привычную скорбь, что жила в сердце Гермионы. Они обручились. Их жизнь наладилась. Они сняли уютную квартиру в Лондоне, недалеко от Министерства. Жили душа в душу — без бурных ссор, без мучительных страстей, в атмосфере взаимного уважения, нежности и спокойной, предсказуемой любви. Гермиона позволила этому быть. Флёр была идеальной спутницей — поддерживала, заботилась, восхищалась её успехами. И тогда Гермиона приняла ещё одно решение. Она взяла фамилию Делакур. Для всех это был красивый, романтичный жест — символ единства и начала новой жизни. Для самой Гермионы это была попытка отрезать себя от прошлого. Словно, сменив вывеску, она могла бы сменить и содержимое. «Гермиона Делакур» звучало как персонаж из другой книги — изящная, успешная, счастливая женщина, у которой всё в порядке. Не та сломленная девчонка, что рыдала у закрытой двери в Хогвартсе. Она надеялась, что, оставив фамилию, она оставит и воспоминания. Что «Грейнджер» останется там, в прошлом, вместе с войной, утратой и той безумной, запретной страстью, которая едва не сожгла её дотла. И по большей части это работало. Дни были заполнены работой, вечера — тихими ужинами с Флёр, планированием совместного досуга, встречами с друзьями. Она была… почти счастлива. У неё была хорошая жизнь. Та самая «светлая и нормальная», о которой говорила Макгонагалл. Но по ночам, когда тишина квартиры становилась оглушительной, а тёплое дыхание спящей Флёр было единственным звуком, Гермиона иногда просыпалась от собственного беззвучного крика. Ей снились тёмные глаза, полные печали и страсти. Ей снился вкус виски на губах и ощущение чьих-то рук, державших её так крепко, словно боялись потерять. И тогда она тихо выбиралась из постели, подходила к окну и смотрела на спящий город, чувствуя, как под фамилией «Делакур» и под маской благополучия всё так же живёт и дышит Гермиона Грейнджер. Та, что любила и была любима взаимно. Та, чьё сердце навсегда осталось запертым в мрачной комнате, у той самой двери, которую так никто и не открыл.