Мой враг ✨

— Ива говорить враг спать, — настойчивый, требовательный голосок прозвучал прямо над ухом, не допуская возражений, и маленькие руки попытались сдвинуть Кайлен с места. Лес погружался в предвечернюю, густую дремоту, последние золотые лучи солнца отчаянно цеплялись за самые верхушки сосен, но в чаще уже лежали глубокие, синие, стремительно сгущающиеся тени. Кайлен лежала на холодной, влажной земле у входа в шалаш, куда рухнула после очередной, неудачной и изнуряющей попытки встать на ноги. Тело отказывалось повиноваться, но упрямство, та самая стальная черта, что сделала её младшим командиром в семнадцать лет, гнало кровь по жилам горячей, обжигающей волной. — Я сама, — сквозь плотно стиснутые зубы произнесла Кайлен, слабо отводя руки девочки. Кайлен с невероятным трудом поднялась. Каждый её мускул горел обжигающим огнём, рана на боку невыносимо пульсировала болью. Она ковыляла, почти падая, но упрямо, решительно двигалась вперёд, к спасительному, тёмному укрытию из веток и елового лапника. Девочка, протянула своё лукошко, ставшее теперь символом их странного, тайного альянса. Внутри плескалось густое, парное молоко в берестяном сосуде, и темнел ломоть чёрствого хлеба. «Негусто, — холодная, трезвая мысль скользнула в сознании Кайлен. — Хотя откуда у них быть изобилию? Их сгоняют с земель, как диких зверей». — Спасибо, Ива, — голос солдата прозвучал хрипло, как скрежет песка по стеклу. Она взяла лукошко и жадно отпила молока, чувствуя, как прохладная, смягчающая жидкость облегчает сухость в горле. Девочка наблюдала за ней, сидя на корточках в двух шагах. Её большие, цвета прозрачного неба глаза, были пристальны и внимательны, не упуская ни одного движения. — Где тут вода, Ива? — спросила Кайлен. — Вода? — девочка нахмурила светлые бровки, её маленькое лицо выразило полное недоумение. — Да, вода, — Кайлен с трудом, жестами изобразила, как подносит ко рту чашу и пьёт, затем показала на свои бинты. Движения давались ей тяжело, слабость затуманивала сознание. Ива сообразительно отстегнула от пояса маленькую флягу и протянула её солдату. — Спасибо, но нужно много воды. Речка, ручей… — Кайлен сделала широкий жест рукой, описывая нечто большое, текучее. Девочка стояла с протянутой флягой, искренне не понимая её потребности Кайлен вздохнула. Она потянулась к своей сумке, стоявшей в углу шалаша, и достала окровавленные, жёсткие бинты, снятые ею ранее. — Надо постирать, — она сделала движение руками, будто трёт ткань одна о другую, повторяя: — Простирать надо, понимаешь? У меня больше нет чистых бинтов. — Простирать, — повторила Ива, внимательно копируя её движения, и её лицо внезапно озарилось догадкой. Кайлен достала из сумки небольшой кусок серого, грубого мыла. — Вот. Надо простирать. Девочка взяла кусок, понюхала его, а затем попыталась откусить. — Нет! — воскликнула солдат, и хриплый, уставший смех, прозвучавший странно в этом месте, вырвался из её груди. — Это не едят, Ива. Это как… щёлок. — Она снова взяла бинты и мыло, показывая, как тщательно натирает ткань. — Мылом натри ткань и простирай. Потом принеси мне. — Ручей! — радостно, торжествующе воскликнула Ива, наконец поняв. Она схватила бинты и мыло и выскочила из шалаша, её светлые волосы мелькнули в сгущающихся, быстро наступающих сумерках. — Забавная северянка, — пробормотала Кайлен, глядя, как маленькая фигурка растворяется между могучими деревьями. Она откинулась на подстилку из папоротника, чувствуя, как слабость снова накатывает, поглощая её. Глаза сами закрывались, но она боролась с надвигающимся сном, напряжённо прислушиваясь к звукам леса и ожидая возвращения своего невольного спасителя. Вскоре, ещё до наступления полной, непроницаемой темноты, девочка вернулась. Она несла в руках выстиранные бинты, с которых капала вода. — Молодец. Поняла, что делать, — Кайлен взяла влажные бинты. Руки её дрожали от слабости, но она заставила себя развесить их на нижних ветках у шалаша, где их должен был обдувать ночной, прохладный ветерок. Сухие бинты были её единственной надеждой на выживание. — Твоя семья знает, где ты? — спросила Кайлен. — Мама… сестра, — сказала Ива, махнув рукой в сторону, где, как точно знала Кайлен, должно было находиться поселение северян. — Да, мама и сестра, — кивнула Кайлен. — В посёлке… Девочка снова махнула рукой в том же направлении, подтверждая. — Почему ты общий язык не знаешь? — спросила Кайлен, хотя сама прекрасно знала ответ. Ни школ, ни учителей на этом клочке земли, раздираемом войной, не было и в помине. Здесь выживали, боролись, а не учились.— Возвращайся в посёлок, Ива. А то тебя искать начнут и найдут меня. — Найдут врага, — без тени сомнения, с обезоруживающей прямотой ответила девочка, и в её глазах мелькнуло понимание той смертельной опасности, которую она на себя приняла. — Да, найдут врага, — Кайлен устало согласилась. — Иди домой. Ива удивлённо смотрела на Кайлен. Эта взрослая, чужая девушка-солдат, которую она спасла, теперь сама, настойчиво говорила ей уходить. — Ива, иди спать, — Кайлен показала рукой, как это делала сама девочка, сложив ладони под щекой, имитируя сон. — Темно. Детям надо спать, — повторила она, указывая на потемневшее небо, в котором зажигались первые, робкие звёзды, рассыпавшиеся по небосклону. — Ива спать, — послушно произнесла девочка и, помахав на прощание, побежала в сторону посёлка, её светлая голова и лёгкая фигурка быстро скрылись в темноте между деревьями. Кайлен осталась одна. Тишина леса сомкнулась вокруг, теперь уже не пугающая, а почти уютная, обволакивающая. Немного еды, молоко и короткий сон придали ей крупицы сил. Она осторожно осмотрела свою рану, уже не такую страшную; края её начали стягиваться. Забравшись в шалаш, Кайлен погрузилась в глубокий, целительный сон, в котором на несколько часов не было ни боли, ни страха, ни войны. На следующее утро она проснулась от знакомого, ставшего уже привычным, ощущения присутствия. Девочка сидела у входа, поджав под себя ноги, и молча, внимательно наблюдала за ней. Кайлен начинала чувствовать её приближение — это смешное, белокурое создание, говорящее на ломаном общем языке, стало частью её нового, странного мира. — Уже тут, Ива? — прохрипела Кайлен, садясь. — Ива прийти! Еда! — Девочка протянула лукошко. Внутри лежал хлеб, намазанный тёмным, душистым мёдом, и в берестяной бутыли — какой-то травяной отвар, горьковатый, но бодрящий, обладающий силой. Кайлен медленно, тщательно поела, возвращая силы. Затем проверила бинты — они были уже сухими и чистыми. — Подойди ко мне, Ива. Давай рану посмотрим, — сказала Кайлен, подзывая девочку к себе. Та не поняла, растерянно глядя на солдата. — Рана, — указала Кайлен на её перевязанную руку, затем взяла чистый бинт и снова поманила её. Ива робко подошла, села на землю и протянула свою поврежденную руку. — Больно, — произнесла она на своём диалекте, и её лицо исказила гримаса ожидания боли. — Я постараюсь, чтобы не было больно, — обещала солдат, и её голос, обычно жёсткий и приказной, смягчился. — Я осторожно. Она разбинтовала детскую руку. Края пореза уже стянулись, но красная, воспалённая полоса навсегда останется на нежной коже, напоминая о встрече с врагом. — Шрам останется, Ива. Прости, — тихо сказала Кайлен, и в её словах прозвучала неподдельная, глубокая искренность. Девочка поморщилась, когда Кайлен нанесла новую порцию мази, пахнущей травами и смолой, и снова туго забинтовала руку. — Рука, — сказала Кайлен, указывая на конечность. — Рука, — повторила Ива. — Шалаш, — показала Кайлен на своё убежище. — Шалаш, — послушно повторила девочка. Она поняла игру. Её лицо озарила широкая, детская улыбка, и она с готовностью стала повторять слова на общем языке. Кайлен указывала на разные предметы — дерево, небо, траву, воду, — а Ива, словно губка, впитывала новые звуки, соединяя их с привычными образами. Она ткнула пальцем в грудь Кайлен. — Враг? — спросила она. Кайлен покачала головой. — Кайлен. Я — Кайлен. — Кай-лен, — старательно, по слогам выговорила девочка, запоминая имя своего врага. Так потекли их дни. Медленные, наполненные тишиной леса, редкими словами и красноречивыми, понятными жестами. Кайлен набиралась сил. Сначала она могла только сидеть у входа в шалаш, потом — делать несколько шагов, опираясь на посох, который смастерила себе из крепкой ветки. Ива приходила каждый день, принося еду и своё молчаливое, преданное, необъяснимое общество. Она показывала солдату съедобные коренья и ягоды, которые можно найти в окрестностях. Между ними возникла странная, хрупкая связь, переплетённая из благодарности, любопытства и того глубокого одиночества, которое они скрашивали друг в друге вопреки войне, вопреки долгу, вопреки всем законам и правилам. Настал день, когда Кайлен смогла встать и пройти от шалаша до ручья и обратно без посторонней помощи. Она вышла из укрытия, опираясь на посох, и вдохнула полной грудью воздух, пахнущий хвоей, влажной землёй и долгожданной свободой. Силы возвращались к ней с каждым часом, с каждой порцией еды, с каждым новым рассветом. Она посмотрела на Иву, которая сидела на камне и плела венок из лесных цветов. — Завтра я ухожу, Ива. Мне надо к своим, — сказала Кайлен, и её голос прозвучал твёрдо, ясно и окончательно. Девочка подняла на неё глаза. Венок замер в её руках, застыл между пальцами. — К врагам? — спросила она, и в её глазах, таких ясных и доверчивых, мелькнула тень боли и непонимания, которая резанула Кайлен острее любого кинжала. — Да, — тихо, но неотступно ответила Кайлен. — К твоим врагам, Ива. Девочка нахмурилась, её светлые брови сдвинулись. Она опустила незаконченный венок на колени, принимая это решение. — Ива проводить. — Тебе не стоит. Это опасно. — Ива проводить! — настойчиво, почти отчаянно повторила девочка, и её упрямый подбородок задрожал. В её позе читалась полная готовность бороться за своё решение до конца, не отступать. — Очень упрямая, — усмехнулась Кайлен, глядя на это маленькое, но несгибаемое существо. В её сердце, закалённом в боях, что-то сжалось от нежности и горькой предопределённости скорого, неизбежного расставания. — Очень упрямая, — улыбнулась в ответ Ива, точно копируя её интонацию, и в этой улыбке, в этом упрямстве была заключена вся их короткая, странная, невероятная общая история. История, начатая лезвием кинжала и залеченная детской рукой. История, которую завтра придётся оставить здесь, в лесу, среди шёпота листьев и тихого течения ручья.