Мой враг ✨

Кайлен упрямо, решительно двигалась вперёд, опираясь на свой самодельный, крепкий посох. Она старалась переносить вес тела исключительно на него, избегая всякой опоры на сопровождавшую её девочку. Каждый новый шаг отзывался глухой, ноющей болью в заживающих ранах, но и приближал её к своим, к долгу, к привычному, строго упорядоченному миру, где существуют чёткие приказы, незыблемые уставы и абсолютно ясная, нерушимая граница между своими и чужими. — Домой возвращайся, Ива, — сказала Кайлен, не глядя на неё. — Дальше тебе идти опасно. — Нет, Ива проводить, — упрямо, тихо повторила девочка, в который уже раз. Её тоненький голосок, казалось, не мог противостоять стальной воле взрослой воительницы, но воля эта, не выдержав напряжения, разбивалась о тихое, несгибаемое, чистое упрямство ребёнка. Кайлен тяжело, устало вздохнула, ощущая знакомое смешение острого раздражения и странной, необъяснимой нежности. Она уже полностью смирилась с природой этого ребёнка, с этой неизбежной частью своего исцеления. — Дойдём только до самой границы леса. Дальше я сама. Поняла, Ива? Девочка нехотя, печально кивнула, её светлые, серебристые волосы развевались на лёгком, предвечернем ветру. Она шла, плотно, бережно прижимая к груди свою перебинтованную, пострадавшую руку. — Бинт снимешь через шесть дней, — напомнила Кайлен, стараясь говорить твёрдо, как отдавая приказ. — Помнишь, мы считали? Ива снова кивнула, на этот раз более уверенно, подтверждая, что усвоила урок. Её огромные глаза были прикованы к тропинке, она избегала встречи с взглядом солдата. — Какая-то ты молчаливая сегодня, Ива, — заметила Кайлен, пытаясь разрядить тяжёлое, давящее чувство, витавшее между ними. Она знала, что молчание Ивы сегодня означало слишком многое. Девочка подняла на неё свои голубые глаза. В них стояла влажная, непролитая слеза, удерживаемая последним детским усилием. — Ива скучать, — тихо, искренне прошептала она. — Скучать? За врагом? — Кайлен попыталась выдавить из себя что-то похожее на усмешку, но получился лишь горький, пустой выдох. — Да, Ива скучать за врагом, — с простодушной, ранящей, невыносимой откровенностью подтвердила Ива. — Ничего, скоро забудешь, — ответила Кайлен, глядя прямо перед собой, в будущее, которое должно было стереть этот эпизод. — Я же враг. Девочка ничего не ответила. Лишь пальцы её здоровой руки сжали край своей потёртой, поношенной одежды. Они шли дальше, и лес ощутимо, необратимо менялся вокруг них. Густые, почти непроходимые заросли сменялись более светлыми, разреженными рощами. Между стволами уже отчётливо виднелись просторы холмов, принадлежащих Востоку. Воздух стал суше, в нём чувствовалось резкое дыхание чужих, но для Кайлен — родных земель. Влажный запах мха и хвои уступал место аромату полыни и сухой, выжженной солнцем травы. — Послушай меня, Ива, — снова заговорила Кайлен, чувствуя, как время их странного союза стремительно истекает. — Тебе и твоей семье нужно уезжать. Дальше на север. Тут, где вы живёте, опасно. Здесь война. — Война, — как эхо, отозвалась девочка, повторяя слово, которое, казалось, было единственным неизменным фоном её короткой, жестокой жизни. — Да, уезжайте, — настаивала Кайлен, её голос был полон неожиданной, резкой мольбы. — Это не просто слова. Это приказ… нет, просьба. Просьба солдата, который видел, что бывает с теми, кто остаётся на пути армии. С моей армией. — Нет, — коротко и твёрдо ответила Ива. Она посмотрела на Кайлен серьёзным, взрослым взглядом, не по-детски прямым и непоколебимым. — Мой дом. — Она вытянула руку и указала пальцем назад, туда, откуда они пришли, в глубь леса, к покинутому шалашу и далёкому посёлку. — Почему вы, северяне, такие упрямые? — в голосе Кайлен прозвучало отчаяние и непонимание. — Вам опасно здесь оставаться! И тебе, и твоей семье! Вы погибнете! — Это мой дом, — снова повторила девочка с той же невозмутимой, не поддающейся объяснению уверенностью. — Если что-то случится, я не смогу тебе помочь, девочка, — тихо, произнесла Кайлен, и в этих словах была горькая, невыносимая правда. — Ива сильная, — улыбнулась северная девочка, и в её улыбке была заключена вся трогательная наивность ребёнка, который не ведает истинного, сокрушительного масштаба бедствия. — Да, но не настолько, чтобы противостоять целой армии, — Кайлен остановилась и, наконец, повернулась к ней, глядя прямо в эти слишком ясные, слишком честные глаза. — Я прошу тебя, Ива. Уезжайте. Глубже на север. В большие города, где безопасно. Где нет этой вечной вражды. Ива снова, уже в который раз, отрицательно покачала головой. Её упрямство было глубже страха, оно коренилось в чём-то первозданном, в глубокой, неразрывной связи с землёй, которую она называла домом, не поддающейся никаким политическим аргументам. Они продолжили путь в тягостном, давящем молчании. Лес стремительно редел с каждым шагом. Сквозь редкие стволы уже ясно виднелись жёлтые, бескрайние просторы холмов Востока. Здесь пахло по-другому — полынью и сухой травой, резко и горько, а не хвоей и влажным мхом. Кайлен снова остановилась на самом краю последней, тёмной рощицы. Далее простиралась открытая, незащищённая местность, где любая одинокая фигура была бы видна за много миль, как точка на ладони. Это была не просто граница леса, это была невидимая граница между их мирами. — Дальше я сама, Ива. Дальше тебе действительно опасно. — Кайлен повернулась к девочке. — Возвращайся домой. Чтобы до темноты была дома, поняла, Ива? — Ива поняла, — тихо сказала девочка, и её голосок дрогнул. Кайлен порылась в своей походной сумке, достала кожаный кошелёк, туго набитый монетами, заработанными потом и кровью. — Вот, возьми. Тебе и твоей семье надолго хватит. — Она протянула его девочке, завершая свой долг. Та отшатнулась, словно ей предложили раскалённый, обжигающий уголь. — Ива помогать так! — воскликнула она, растерянно глядя на кошель. В её глазах читалась глубокая, детская обида, будто предложение денег оскверняло и обесценивало всё, что произошло между ними, всю их странную, тайную историю. — Я знаю, Ива, — терпеливо, мягко сказала Кайлен. — Но деньги — это деньги. Они всегда нужны. На еду, на одежду, на дорогу, если вы всё же решитесь уехать. — Она расстегнула кошелёк и высыпала несколько монет на свою ладонь. Серебро и пара золотых блеснули тусклым светом в косых лучах заходящего солнца. — Вам надолго хватит. Скажешь, что нашла на месте боя. Тебе поверят. Там много чего можно найти. Она с силой, не терпящей возражений, сунула кошелёк в маленькую руку. — Ива увидит Кайлен? — вдруг спросила девочка, и в её голосе прозвучала такая чистая, невыносимая тоска, что у Кайлен сжалось сердце. — Ты хочешь меня ещё увидеть? — улыбнулась Кайлен, и на этот раз улыбка вышла печальной, полной глубокой тоски и тепла. — Ива хочет, — честно, без тени сомнения, ответила девочка. — Давай будем надеяться, что мы никогда не увидимся, Ива, — тихо, с грустью ответила Кайлен. — Но почему? — в голосе ребёнка снова послышались слёзы, на этот раз настойчивые, готовые прорваться наружу. — Мы враги, Ива. Ты сама так всё время говорила. — Кайлен не враг! — вдруг страстно, с недетской, невероятной силой выкрикнула девочка. Её лицо покраснело от нахлынувших, бушующих чувств. — Ох, Ива, какая ты ещё маленькая… — Кайлен не удержалась. Она протянула руку, обняла девочку за хрупкие плечи, прижала к себе и наклонившись поцеловала её в макушку, в мягкие, пахнущие лесом и дымком волосы. — Прощай, маленькая упрямица. Домой. И бегом! — Прощай, — прошептала девочка, её голос был полон слёз. Кайлен резко отвернулась, словно отсекая себя от этой слабости, от этой неожиданной, невозможной привязанности. Она крепче ухватилась за посох и, не оглядываясь, зашагала прочь, в сторону открытых холмов, навстречу своей неизбежной судьбе солдата. Она чувствовала спиной пристальный, не отводящийся взгляд, но выдержала характер, сделав два десятка шагов, которые вели её обратно в войну. И всё же сила этого взгляда, его невыносимая, чистая преданность, заставила её обернуться. На опушке леса, в обрамлении тёмных, массивных елей, стояла маленькая, одинокая фигурка. Ива не двигалась, провожая её глазами. Потом она медленно, подняла свою перебинтованную руку и помахала ею. Она махала именно той рукой, на которой навсегда останется шрам. Шрам, оставленный тем, кого она спасла, и кого теперь называла не врагом, а по имени. Этот жест, это немое, искреннее напоминание об их общей, невозможной истории. Она на мгновение замерла, глядя на такую хрупкую и такую несгибаемую фигурку своего спасителя и своего врага. Затем, стиснув зубы, она повернулась и пошла дальше, оставляя позади часть своей ожесточённой верности долгу и унося с собой вечную память о платиновых волосах и тихом, упрямом голосе, сказавшем: «Кайлен не враг».