Исповедь Дракона

Насилу Волчонок добрался до дерева, где гнездился Сокол,

и повалился в траву без сил. Шкура его смердела смертью и ужасом.

И тогда дрогнуло соколиное сердце — слетел он с ветвей,

чтобы вытереть слёзы с волчьей морды крылом.

Что-то в мире менялось, но одно осталось прежним — Ян всё так же изнывал от скуки. Светлая, уютная комната обернулась темницей. Гануш распорядился никуда его не выпускать и, явно в наказание, запретил читать что-то кроме Библии. Ян много спал, но есть же предел, когда тело уже переполнено силой и требует действий? Рана заживала отлично, и не удивительно — над ней сперва Индро хлопотал, а потом целая толпа: лекарь, аптекарь и травник. По большей части Ян лежал, наблюдая, как пятно света медленно ползёт по стене, и думал. В течение его мыслей часто вклинивался этот мальчишка, Индро из Скалицы. Поначалу Ян сопротивлялся, гнал это от себя, а потом махнул рукой и сдался, позволив памяти унести его в недавнее прошлое. Приключение в лесу казалось ещё более ярким, пока он лежал в коконе душной заботы, окружённый тишиной, в полном одиночестве. Там — в лесу — он был не один. И тишины там не было. Ян закрыл глаза, чтобы воскресить в памяти звуки: шум ветра, треск костра, сбитое сдвоенное дыхание, когда они с Индро ковыляли на обратном пути. Затем — запахи: горечь дыма, сладкая терпкость нагретой на солнце коры, тонкая нотка свежей крови и повсеместный дух прелых листьев. И, наконец, ощущения: напряжённая тетива в пальцах, неожиданно осторожные касания горячих пальцев к обнажённой коже и ровное тепло широкой спины, дарящее не столько жар тела, сколько безопасность и уют. Искрами вспыхнули и воспоминания о животном страхе, о колотящемся сердце и невозможности пошевелиться. Он кричал, надеясь, что Индро выйдет на голос, и не ошибся нём. Храбрый мальчишка и такой сильный — уж сам-то Ян точно не смог бы справиться с четырьмя половцами, пусть даже и не разом. Если бы они встретили врагов вдвоём с Индро, верхом, вооруженные и защищенные доспехами — вот тут-то уже иначе всё могло решиться, и в Ратае бы вернулись не ковыляя на трёх ногах на двоих, а гордыми победителями. Ян открыл глаза, рвано выдыхая. Картинки в памяти оказались такими яркими, что он словно окунулся в них с головой на мгновение, а вынырнул с сожалением и странным, растущим беспокойством. «Всё это понятно, — сказал он себе в мыслях. — Ты едва не одичал совсем в своём одиночестве. Попойки со стражей, девки — это пустое, как тени на стене, а вот Индро оказался настоящим. Как странно… Почему именно он?» Ответа на вопрос у него не было. Ян снова вздохнул, ещё тяжелее, чем раньше. Беспокойство стремительно перерастало в настойчивую потребность двигаться, действовать. «Значит, он в Нойхофе, — размышлял Ян. — Вот бы узнать, что же произошло… Слишком уж скверно всё оборачивается — Сперва Скалица и Ровна, потом вот и Нойхоф, половцы в лесу, совсем недалеко от Ратае — готов поспорить, за всем этим кроется нечто большее, чем скверное стечение обстоятельств». Ян впервые пожалел, что не присутствовал на большей части советов Гануша и Радцига. Его не звали — какой прок от скучающего паныча рядом? И он, признаться, приложил немало усилий, чтобы о нём думали именно так. «С Ганушем говорить бесполезно, — решил Ян. — Но Радциг-то мужик неплохой, да и рядом он, в моём же замке. Хитрый, правда, и вряд ли расскажет много — но хоть что-то. Было бы неплохо и об Индро поболтать, ну что ему один холоп, жалко, что ли? Может, согласится отдать его мне в услужение насовсем, вот это было бы славно… Хотя… Стоит сперва уточнить у самого парня, что он там думает. Вдруг служить Радцигу ему за счастье?» На этом Ян не выдержал и сел в постели. Плевал он на то, что лекарь запретил ходить — ну невозможно же лежать бревном дни напролёт, когда вокруг что-то бурлит, кипит и меняется! «Как же быть, что же делать, — металось в голове. — Так, успокойся, Ян, и действуй по порядку. Сперва — пригласить Радцига к себе. Затем… Ты же хотел помочь Индро, самое время этим заняться». Ян доковылял до двери, высунул голову в коридор и кликнул стражника. — Да, пан, что изволите? — учтиво отозвался тот. — Сходи до пана Радцига и скажи, что пан Птачек приглашает его побеседовать в Рыцарском зале, — распорядился Ян. — Слушаюсь, пан! — Постой, это не всё. После этого беги к портному и передай, чтобы явился ко мне сюда, и побыстрее. Пусть захватит образцы тканей. На обратном пути зайдёшь к сапожнику и скажешь ему следующее — если в лавку явится Инджрих из Скалицы, пусть снимет мерки с его обуви и явится ко мне в Пиркштайн, но никому другому, особенно самому Индржиху — ни слова, а то я этого мастера прикажу выпороть. И ты языком чесать не смей, понял? Палач у нас очень скучает, а розог у него на всех хватит! Ну, что встал столбом, беги уже! Стражник поклонился, бормоча что-то вежливое, и бросился к лестнице. Ян удовлетворённо хмыкнул. Что же, начало было положено. Индро молодец, конечно, что вымылся после их лесного приключения — Ян аж опешил, когда его увидал. Вместо чумазого, нечёсанного и смердящего холопа, похожего на нищего больше, чем на кузнеца, перед ним предстал весьма ладный юноша. Новая стрижка очень его красила — цирюльник побрил виски и затылок, а ещё собрал волосы в короткий хвост на восточный манер, оставляя открытым и высокий чистый лоб с рельефным, мужественным надбровьем, и овал лица с высокими скулами. Для сына какого-нибудь бакалейщика и этого было бы довольно, но для пажа или оруженосца требовалось нечто большее. Кроме того, Ян опасался, как бы визит в купальню не стал единичным — Индро должен был привыкнуть мыться постоянно, если уж судьба и собственная беспокойная душа занесли его в панские круги. «Что ещё я могу сделать? — думал Ян, меряя комнату шагами. Рана его беспокоила не так уж сильно, а увлечённый планами, он почти совсем перестал замечать боль. — Нет, ну то, что Радциг не побеспокоился о казармах — это просто возмутительно. Я понимаю, он в Пиркштайне не распоряжается, но…» Внезапная идея заставила Яна сперва замереть, а потом направиться в коридор и из него — прямиком к лестнице. — Пан Птачек, куда же вы? — воскликнул стражник. — Пан Гануш строго-настрого запретил вам уходить из замка! — А я и не ухожу, — пропыхтел Ян, пока неловко спускался, цепляясь за перила. — Я во двор и обратно. — Пан! Погодите, пан! Разрешите помочь! — в отчаянии воскликнул стражник, и Ян, с сожалением глянув на оставшиеся два пролёта, вынужден был согласиться. — Ладно. Только осторожно, — разрешил он, но тут же взвился, когда стражник попытался сцапать его за талию. — Не хватай меня так! Руку подай, и хватит. От стражника несло потом и пивным духом. Ян его вроде бы помнил по виду, но имени не знал. — Как зовут-то тебя? — спросил он, глянув на красно-оранжевый ваффенрок. — Иржик я, пан. — Так ты из Скалицы тоже, выходит? — Да, пан. — Выжил кто-нибудь из твоих? Иржик замялся на миг, но ответил: — Мать, пан, но она совсем плоха. Ранили её… Всё никак не оправится. — Сочувствую, парень. Когда ко мне лекарь явится, велю ему твою мать осмотреть. А то этот бездельник весь жиром заплыл, пусть поработает, как Бог завещал. — Спасибо, пан! Я… не знаю, как и благодарить вас! — голос Иржика дрогнул. — Верная служба — лучшая благодарность, — пропыхтел Ян. — О Господи, ну наконец-то! Они сошли с лестницы и остановились у подножия. Явление Яна навело суету — сам пуркграф уже спешил навстречу с деланной улыбкой, в своем извечном жёлтом шевроне и бархатном дублете, дорогом даже по панским меркам. — Доброго здравия, пан Птачек! Вы… изволили спуститься? Лекарь же советовал вам лежать в постели… — И вы не болейте, пуркграф. Давно я не проверял своё имущество, — задумчиво произнёс Ян. Судя по расширившимся глазам и приоткрывшемуся рту, пуркграф решил, что паныч вознамерился поймать его за руку, и сейчас же начнёт осматривать домовые книги и склады. «А что, идея-то неплохая, — подумалось Яну. — Этот пройдоха, видать, глубоко запустил лапы в мои карманы — вон как побледнел. Пошёл Гануш к чёрту со своей Библией, лицемерный святоша! Хотел, чтобы я делом занялся — вот я и займусь!» — Па-пан, да неужто сей же час? — заикаясь, выдавил из себя пуркграф. — Изволите ли дождаться выздоровления, и тогда… — Нет, я изволю осмотреть всё немедля, — отрезал Ян. — Начнём с дворовых построек. Открывай все двери и показывай, что внутри. Иржик, помоги мне дойти, на пост вернёшься чуть позже. Пуркграф суетливо отпирал один замок за другим, поясняя, что где находится. Двор был небольшим и казался куда меньше из-за деревянных пристроек, служивших нуждам хозяйства. Промытое дождями и просушенное солнцем дерево стало серым от старости, но оставалось крепким. У стен силилась расти трава — не вытоптанная, как в середине двора, — и даже пара кустов полыни, высокой, Яну по пояс. Несколько кур задумчиво копались в пыли: им до чужих бесед дела не было. Зато стражники на посту у двери на первый этаж заметно приободрились: встали ровнее, приняли суровый вид и притворились, будто вовсе не подслушивают разговор паныча с пуркграфом. — Вот тут у нас, пан, сенник… — Почему сено не в тюках, а навалено кучей? — Н-но оно всегда так у нас лежало… — Значит, теперь будет лежать иначе, — ответил Ян. — Это же не составит большого труда, не правда ли? — Вовсе не составит, пан, — пуркграф мелко закивал головой и быстро облизал губы. — дальше… Здесь хлев со свиньями. Ян глянул в тёмное, с подслеповатым окошком нутро свинарника, и поморщился. — Ну и ну! Здесь вообще дерьмо чистят? — Насколько мне известно, да, пан. Понимаете, это же свиньи, что с них взять, грязные животные… — Если конюшни запустить, так и лошадь в навозе по колено стоять будет. И вовсе не потому, что ей сильно нравится, — Ян покачал головой и распорядился: — Проследите, чтобы тут сегодня же навели порядок и не допускали такого… свинства. Иржик, на руку которого Ян всё ещё вынужден был опираться, едва слышно захихикал. — Вон там дрова храним, под навесом, — лепетал пуркграф, вытирая пот со лба. — А тут что? — Ян кивнул на последнюю закрытую дверь. — Э-э, да там всякое, пан… — Открывай, посмотрим. Внутри оказалось темно, пахло пылью и спёртым воздухом. Окна не было — оттого и сквозняка тоже. «Зато не так холодно зимой будет», — подумал Ян. Небольшой сарай и правда полнился всяким скарбом: пустые корзины, какие-то мешки и бочки, старый хомут на стене, несколько мётел и сломанная прялка… Не укрылось от внимательного взгляда и влажное пятно на земляном полу — видно, крыша подтекала. — Здесь один хлам, — подытожил Ян. — Всё это надо вытащить и разобрать, нужное отделить и перенести куда положено — бочки в подвал, хомут — на конюшни и так далее. Остальное выбросить или нищим раздать — вдруг сгодится. — Всенепременно будет сделано, пан, — с поклоном отозвался пуркграф. — Это ещё не всё. Сколько времени займет починить тут крышу, законопатить стены и укрепить глиной пол? Пуркграф снова приоткрыл рот и поморгал, словно не понял вопроса. — Мне повторить, что ли? Вы меня слышали? — переспросил Ян. — Я-я слышал, пан, только никак в толк не возьму, зачем это, — растерянно отозвался тот. — Полагаю, от вашего внимания не укрылось, что я принимаю в Пиркштайне гостя — пана Радцига? — Разумеется, пан! — И вы заметили, что пан Радциг испытывает некоторое стеснение в том, чтобы разместить людей? — Да уж как не заметить… пан… — Некоторые из людей пана Радцига оказались обделены достойным жильём, что совершенно недопустимо в их положении. Вызывайте строителей немедленно и пусть приступят к работе. — Сколько людей пан изволит разместить? — с поклоном ответил пуркграф. — Я распоряжусь, чтобы сюда перенесли лежанки… — Никаких лежанок. Вон туда, подальше от двери, поставите кровать, — Ян задумался, что могло бы еще понадобиться Индро. — Сундук ещё с замком и стол со стулом. Лампу не забудьте. — Мы осмотрели весь двор, пан. Ещё что-то изволите? Ян видел, что пуркграф немного расслабился. Наверняка подумал, что панская блажь на этом закончилась. «Ну погоди, дружок, я здесь ещё только начал», — с улыбкой подумал Ян и сказал: — Пожалуй, здесь мы закончили, — он выдержал паузу, чтобы облегчение на лице старого плута стало явственнее, и припечатал: — А теперь принесите мне домовые книги, скажем, за последние года два, и ключи от подвала. — Пан, — выпалил пуркграф. — Там не прибрано, всё в пыли, и вообще, очень крутая лестница, с вашей ногой туда идти никак не возможно! — Вы за меня не переживайте, — спокойно ответил Ян. — У меня, видите, помощник имеется, потихоньку, полегоньку, уж как-то да спущусь. Ступайте же, раз вам пан приказывает! Я до обеда тут ждать не буду. Ян смотрел, как пуркграф семенит к двери, и чувствовал как что-то новое, незнакомое расправляет крылья в душе. — Как вы его, пан, — восхищённо протянул Иржик. — Совсем распустились тут, — проворчал Ян и вдруг понял, что нога всё-таки разболелась. — Присесть бы… Помоги-ка мне, Иржик. Едва доковыляв до лавки в тени, Ян с облегчением выдохнул, даже глаза прикрыл. Он-то думал, дожидаться портного будет скучно и долго — а оно вон как обернулось. Что делать с проворовавшимся пуркграфом, когда правда вскроется, пока было не ясно. Ян решил отложить решение на потом — всё равно сперва стоило проверить размер проблемы, и уж затем думать, стоит ли его выгнать взашей или вздёрнуть, чтобы другим не повадно было.

***

К тому времени, как Ян закончил с проверкой, портной его уже заждался. Что поделать — дело было срочным, а масштабы убытка не столько злили, сколько удивляли. Пуркграф служил ещё при отце и, видимо, чувствовал себя в полнейшей безопасности. Раз никто никогда не проверял его, так с чего бы это вдруг изменилось? Несостыковки обнаружились на поверхности, стоило лишь начать сопоставлять записи о недавних покупках и то, как обстояли дела на самом деле. Скажем, в книгах значилось целых двадцать бочек вина, тогда как в кладовых Пиркштайна могли храниться лишь девять, больше просто не поместились бы. Негодяй попытался было солгать, что половина запаса отправилась в Верхний замок, но Ян надавил на него, пообещав проверку и там. Тут-то голубчик и сознался, стал плакать, припоминать покойного пана и всех святых, хватая Яна за руки. Стража препроводила его в новые покои в подвале под ратушей, где ему предстояло ожидать дальнейшего разбирательства. К полудню Ян оказался вновь у себя, выпил болеутоляющего настоя и наконец-то принял портного. Тот зашёл с подмастерьем, нагруженным большим плетёным коробом с крышкой. — Доброго здравия, пан Птачек, — поклонился портной. — Всё, что вы изволили, у меня с собой. — Приветствую, мастер, — Ян устало обвёл стол перед собой рукой. — Показывай тогда, что там у тебя есть. — Сочту за честь, вельможный пан! Тканей много и все разные, я набрал обрезков, как вы пожелали. Вас интересует какой-то цвет? Жёлтый, быть может? Себе бы Ян точно заказал что-то жёлтое или золотое, в конце концов кто, как не сам пан, должен нести свои цвета с гордостью? Но речь шла не о нём, и тому, о ком Ян думал, жёлтый мог и не пригодиться. «Что же выбрать, — задумался он, потирая губы. — Голубой, под цвет глаз? Слишком дорого будет, вызывающе. Коричневый простоват. Чёрный — слишком мрачен…» Ян вспомнил, как увидел Индро на тренировке с Бернардом — патлатого, грязного волчонка. Ещё не вошёл в полную силу, но рычит и кусается так, что уже ясно — вырастет в лютого зверя. «Красный, — понял Ян. — Ну конечно!» — Покажи мне всё, что есть в красном цвете, — повелел он. — Сперва посмотрим ткань на рубаху. Ян остановил выбор на коричневом и тёмно-красном плотном льне для шоссов — говорили, что в Праге сейчас модно сочетать два вида ткани, — и передал образцы подмастерью. — Не извольте беспокоиться, ваше благородие, мерки снимать не нужно, — портной аккуратно уложил образцы в короб и махнул подопечному. — У меня всё записано, я уже имел честь обшивать вас. — Разумеется. Но заказ не для меня, это — дар, — Ян запнулся, не зная, как и вывернуть всё более гладко, и решил ничего не объяснять вообще. — Изволит ли пан позвать того, кому шить будем? — Он… в отъезде по важным делам. — Покорнейше извиняюсь, милостивый пан, но как же мне шить-то? — робко уточнил портной. Ян потёр переносицу, вздыхая. Действительно, чтобы одежда сидела как надо, без мерки никуда. Он сам на это никак не годился — плечи у Индро были куда шире, да и грудь тоже. — Ты, — он ткнул пальцем в помощника портного. — Иди на стену и скажи, что пан Птачек позвал всех стражников выстроиться в коридоре перед моими покоями. Если пана Радцига увидишь — возвращайся назад и ничего никому не говори. Ясно? Всё, ступай. Вскоре он уже брёл вдоль шеренги воинов в скалицких ваффенроках, придирчиво оглядывя одного за другим. Радцига в Пиркштайне не оказалось, как ни странно — он вечно ходил где-то рядом, а тут запропастился, но оно было и к лучшему. Ян дошёл почти до конца, подволакивая ногу, и остановился напротив одного из вояк. Тот испуганно глазел на него, не зная, чего и ожидать. — Вот с этого мерки снимите, — распорядился Ян, обращаясь к портному, а страже велел: — Остальные — бегом на посты! Он и не помнил, когда возвращение в свою комнату дарило такое облегчение. Возможность рухнуть на мягкую постель и вытянуть ноги уже казалась заслуженной наградой за труды, а не насилием над волей. Ян всерьез намеревался уснуть, но в дверь постучали. «Домовые книги принесли», — понял он и крикнул: — Оставьте их в зале! Однако едва он смежил веки и угнездился поуютнее в постели, как из-за двери послышался глухой голос: — Пан Птачек, это я, Индржих. Всю сонливость словно рукой сняло. Ян торопливо сел, спустив ноги на пол, пригладил волосы и сказал: — Заходи! Индро ввалился в комнату и прикрыл за собой дверь. Едва увидев его, Ян не смог сдержать взволнованный вздох. — Господи, Индро! Что с тобой приключилось? Тот словно и не слышал вопроса. Ноги едва держали его — сапоги и шоссы до самых колен покрывал слой жидкой, жирной грязи; гамбезон, ещё вчера чистый, прошёл крещение кровью. Но страшнее всего было лицо: бесконечная усталость смешивалась в нём с чем-то тёмным, что Ян и не знал, как назвать. — Доброго здравия, пан, — хрипло и тихо произнёс Индро. — Я думал про Нойхоф рассказать, пана Радцига нет, так хоть вам… — Бог с тобой, Индро, — Ян привстал было, но рана отозвалась такой волной боли, что он не сумел удержать лицо. — Курва! Индро ожил и шагнул было к постели, но тут же неловко замер. Он оглянулся на грязные следы у двери, затем на свои ноги и совсем растерялся, бестолково комкая края рукавов. — Простите, пан, — пробормотал он едва слышно. — Я, наверное, зря пришёл… — Проходи, — процедил сквозь зубы Ян. — Стул… Там… Сам возьми, пододвинь, и склянку синюю… Вот же срань! Подай поскорее! Боль и не думала утихать. Ян закатал штанину свободных льняных хаусов, чтобы проверить догадку — ну точно, на повязке проступила алая полоса. Не дались ему даром сегодняшние прыжки по лестнице… Он вроде и замечал, как Индро прошёл по комнате, переставил стул поближе к кровати и вручил снадобье, но по-настоящему стал воспринимать всё вокруг лишь когда остатки горькой настойки были выпиты и начали действовать. Он поправил штанину, устроил больную ногу так, чтобы меньше беспокоила, и длинно, с облегчением выдохнул. — Я хотел спросить, как ваше здоровье, — медленно и очень тихо сказал Индро. — Но уже вижу, что могло быть и получше. С губ Яна сорвался нервный смешок. — Я хотел спросить, чем ты занимался, но уже вижу, что явно не в банях отмокал. Индро хмыкнул. Если бы Ян следил за его лицом чуть менее внимательно, мог бы и упустить едва заметную улыбку. — Передай-ка мне вон ту кружку, во рту противно от этой дряни. — Ян скривился от одного воспоминания. — Слава богу, хоть боль унимает… Ну, рассказывай, не томи! И как ты так измазался, Индро? Будто вплавь через болота добирался! — Сотник велел доставить письмо в Ратае для пана Радцига. Дорога раскисла. Когда ехал, увидел торговый обоз — накрепко увяз в колее. Впятером вытягивали, еле сдюжили. — Рыцарь без страха и упрека, спаситель купеческих телег, Индржих Скалицкий, — торжественно объявил Ян и, сделав щедрый глоток пива, добавил: — Ни дня без подвига, а? Почему-то эти слова возымели эффект совершенно обратный ожидаемому. Индро сгорбился на стуле, сжал руками колени и опустил глаза. «Что-то не так», — почувствовал Ян. — Индро, — он постарался говорить так мягко, как только мог. — Кроме обоза… Ведь что-то ещё случилось, да? Индро поднял голову и встретил взгляд Яна. Его лицо хранило отпечаток спокойно-печальной усталости на грани с обреченностью, а в глазах плескалась такая тоска, от которой Яну стало не по себе. Кровь на одежде… Этот его вид… «Он убивал, — понял Ян, озарённый догадкой. — И в этот раз что-то пошло не так…» Индро первым опустил глаза, так и не нарушив звенящую тишину. Молчание протянулась между ними, объединяя в странном созвучии невысказанных слов. Ян не знал, как утешить, да и стоит ли пытаться — чуял надлом в чужой душе и опасался, что любой, даже легчайший нажим приведёт к ещё большей боли, отчего Индро спрячется за прочной броней. Ян словно смотрел на открытую рану и не знал, как к ней подступиться. Он привык думать про крестьян как тупое, вшивое стадо, бесполезное без уверенной руки пастуха. Теперь же, когда в этом стаде он стал различать отдельные лица, неприглядная правда начала проступать всё более явно — у каждого решения есть цена, порой довольно высокая, но далеко не всегда её платит тот, кто делает выбор. И как же тогда править, если вместо стада видеть все эти лица? Ян похолодел от одной лишь мысли об этом и поспешно отогнал её прочь. Сейчас его зависть и ревность к Индро, испытанные при первой встрече, показались наивными. Да разве сам Индро понимал, чем обернётся служба у пана? Не вино его подливать взяли, не взбивать перину — загнанный в угол Радциг бросил волчонка прямиком в собачью свару. И эти псы дрались не чтобы развеять скуку — уж если и сомкнут зубы на щенячьей шее, так ослабят хватку лишь выплюнув бездыханное тело в пыль под ногами. Половину лица Индро пригревало солнце из распахнутого настежь окна, другая оставалась в тени. В золотистых лучах света плясали пылинки, с улицы доносились приглушённые высотой разговоры — чернь вовсю обсуждала низложение пуркграфа, — но в самой комнате было так тихо, что Ян слышал своё дыхание. Если бы он только мог коснуться руки или плеча, без слов напоминая, что Индро не один, и вытягивая его из омута воспоминаний… Только вот невозможно это было, неправильно и некстати — даже то, что Индро сидел тут, слишком близко к панской постели, уже было возмутительно и едва ли прилично. Ян с силой сжал кружку, про которую почти позабыл. Пить ему вовсе не хотелось. Мог ведь пан передать своему холопу кружку? Не вставать же самому, чтобы на стол поставить… Ян протянул пиво Индро. Тот с ощутимым усилием выплыл из темного водоворота своих мыслей, моргнул, помедлил немного и взял кружку из рук Яна. Их пальцы соприкоснулись на миг, но этого оказалось недостаточно. Словно Индро вынырнул лишь наполовину, а часть его осталась где-то во тьме. Он задумчиво глянул в пивную глубину и сделал глоток. Это Яна удивило, хотя и не слишком — в лесу им уже приходилось пить из одного меха. Главное, чтобы Индро при других не учудил такого, а вот так, наедине — пусть, не страшно. — Ты не ранен? — негромко спросил Ян, разбивая тишину. Индро поднял голову. Его лицо прояснилось. Он снова был здесь — целиком. — Нет, пан. — Это хорошо. Можешь ничего мне не рассказывать, передашь своему пану, что следует, и всё. Ян обошёлся бы без этого, в конце концов, сам собирался говорить с Радцигом. Но куда там — Индро упрямо покачал головой. — Нет, вы тоже должны знать, что случилось, пан. Это же ваша вотчина, как-никак. «Вот ведь упрямец! Бог его знает, почему я его терплю вообще», — подумалось Яну, но без злобы — с удивлением, скорее, потому как терпение вовсе не было его благодетелью. — Ладно, раз ты так настаиваешь… Индро отпил ещё пива и глянул было на Яна, но тут же опустил глаза. — Бойня там была. На них напали ночью, человек восемь, и застали врасплох. Калечили лошадей, убивали всех, кто пытался остановить разбой… И не взяли ничего с собой. — То есть это было не ограбление, — уточнил Ян. — Нет, пан, — прямого взгляда Индро избегал, словно рассказывал всё не Яну, а сучкý на половице. — Они крови хотели. Пан Смил взялся за меч и вышел проверить, что происходит… Их было больше, он не выстоял. — Очень жаль. Это большая потеря. Я знал его с детства… Он был человеком чести и дела. Нойхоф ждут тёмные времена без него. Разве что сын явится, чтобы вступить в наследство… — Его вдова безутешна, — добавил Индро. — Точно, его жена, — Ян припомнил пани средних лет, молчаливую и скромную. — Если сын Смила вернется, ей может и не найтись в Нойхофё места… Я подумаю об этом позже, пока что продолжай, если есть что-то ещё. — Есть, пан. Мне удалось выследить двух разбойников в лесу. Один из них был ранен, второй не хотел бросать его, остальные ушли. Я… убил второго. Первый сам умер, — через силу выдавил Индро и тут же зачастил: — Но я нашёл зацепку! У раненого в брюхе оказался крючок для копыт, приметный, и я выследил его владельца, конюха Рыжего. Тот сбежал из конюшен и вёл себя странно. Пришлось искать его! Он среди углежогов спрятался. — Индро, это отличная работа, — отметил Ян. — Рыжего удалось допросить? — Да, пан. Он утверждает, что разбойника не убивал, и крючок у него отнял один из бандитов, когда столкнулся с ним нос к носу, — Индро торопливо хлебнул пива, смачивая горло, и продолжил, наконец-то глядя Яну в глаза. — Это не всё — похоже, у нападавших было два отряда, и они не очень-то между собой ладили. Батраки слышали ссору негодяев: одни хотели просто разграбить Нойхоф, а другие пришли резать и жечь. Ещё там был тот же человек из Скалицы, во всём чёрном… который меч у меня отнял. Он у них за главаря. Коротышкой кличут. — А вот это очень интересно, — Ян встрепенулся, выпрямляя спину. — Продолжай! — Видимо, из-за этой ссоры всё пошло не так, как они хотели. Бандиты подожгли Нойхоф, и часть банды сбежала. Если Рыжий не врёт, то выходит, что после набега один головорез уделал другого этим самым крючком — то есть дело не закончилось руганью, дошло до убийства. Ян шумно выдохнул, взъерошив волосы. Рассказ Индро становился запутаннее. — Это проливает свет на произошедшее, но пока не похоже, что всё это приблизит нас к Коротышке, — заметил он, — или к тому, кто стоит за ним. — А я не закончил ещё, пан! Зацепка есть — Рыжий признал того бандита, который налетел на него. Имени он не припомнил, сказал лишь, что это какой-то хромой из Ужицы. — И это всё? — уточнил Ян. Индро замялся и затем неохотно добавил: — За Рыжим не только я охотился. Ещё двое шли по следу, хотели убить его, как свидетеля. Мне… пришлось от них избавиться. Ян присмотрелся к Индро внимательнее. Может, тут что-то крылось? Только вот давить никак нельзя было. — Ты поступил правильно, Индро. Вряд ли они согласились бы предстать перед судом — за такое лишь одно наказание, и уж поверь, ублюдки знали об этом. Чудо, что ты выстоял против них двоих, и в следующий раз постарайся не рисковать понапрасну. — Я… был осторожен, пан. — И это хорошо, — Ян задумчиво глянул в окно. — Мне всё это очень не нравится. Ты говоришь, они калечили лошадей? — Да, поджилки подрезали. Пани сказала, пришлось им самим добивать бедняжек, уже после налёта. — Значит, это точно не грабёж и не устрашение, а точный удар, чтобы нас ослабить, — мимо окна пролетела птица, но Ян едва заметил её, погружённый в размышления. — И раз в Скалице ты видел этого Коротышку, значит, все наши несчастья подчинены одной воле. Не очень-то верится, что Коротышка — последнее звено. Ты разворошил осиное гнездо, Индро, и, боюсь, очень скоро последует новый удар. Нам надо готовиться… Предвосхитить шаги. Если жертвами негодяев стали лошади, они могут снова попытаться напасть на конюшни. Сюда, в Ратае, конечно, не сунутся, но вот так разбойничать, постепенно обескровливая нас — это то, чем они займутся. Думаю, Радциг отправит тебя в Ужицу, Индро. Ты уж будь там осторожнее. Ян перевел взгляд с окна на Индро, удивлённый его долгим молчанием. И замер, пораженный представший перед ним картиной в самое сердце: Индро спал. Прямо на стуле, свесив голову на грудь и упрямо сжимая в руках пивную кружку. Это было до того удивительно, что Ян вовсе не знал, как теперь быть. Вроде бы полагалось разбудить, да побыстрее — громким окриком, а то и толчком в плечо… Но мысль эта встречала отчаянное внутреннее сопротивление. Если Индро разбудить — так он тут же сбежит. «Словно щенка шлепнуть, который в ногах пригрелся», — с неожиданной для самого себя нежностью подумал Ян, невольно вспомнив про мелких Соню и Мышку, которых тайком от няньки притаскивал в постель. Пока Индро так спал, мог немного отдохнуть от пережитого ужаса — уж Радциг-то не даст ему отдышаться, сразу пошлёт с новым поручением, а там — кто знает, что ждёт его в Ужице? Кроме того, для самого Яна это несло скрытую выгоду: теперь он мог рассматривать Индро так долго, как хотел, без угрозы быть пойманным. Чем он и поспешил воспользоваться. Оказалось, что ресницы у кузнецова сына густые и длинные, но выгоревшие на кончиках, щетина отливает рыжиной на свету, а на щеке белеет старый шрам — Бог его знает, откуда полученный, может, с дерева упал мальчишкой, а может, дрался? «Этот точно дрался, — решил Ян. — Не ради забавы… Наверняка геройствовал помаленьку, защищал кого-то убогого или отстаивал честь местной девки… А была ли у него девка? Вроде говорил он о какой-то… Убили её, вроде, в набеге на Скалицу». Последняя мысль Яну не очень понравилась. Нравы у деревенских были попроще, чем у панове — ему самому лет с девяти в голову вбивали, как лечь с девкой и не наплодить бастардов. Конечно, не в полный голос и не при всех, ведь доброму христианину полагалось дождаться свадьбы… но по-настоящему никто не питал надежд, что паныч смирит желания плоти. «У служанок в банях умелые руки, — шептал ему, бывало, усатый гувернёр. — А если совсем невтерпёж, юный пан, прикажите ей стать на четвереньки и бёдра сжать... Если девка ладная, не худоба какая, то разница невелика, уж поверьте. Берите её сзади, как кобель суку, но никогда не погружайте свой меч в её ножны, хе-хе». Яну всё это казалось отвратительным, и скользкие подробности лишь пугали, а не будили желание. Когда ему минуло тринадцать, Гануш отправил его в бани сам — пора, мол, повзрослеть, и опытные бабы как нельзя лучше помогут молодому панычу в этом. То, что там произошло, Ян старался вспоминать так же редко, как и похороны отца — но урок усвоил и вскоре привык. Только вот в деревнях-то всё было не так. Ян знал, что крестьяне не сильно беспокоились о том, чтобы не зачать, поэтому трахали девок по-настоящему, надеясь на удачу. Если же Фортуна не была на их стороне, платили откуп или женились, пока у невесты пузо дальше носа не выросло. Всё это вместе подводило к мысли, что Индро мог уже познать женщину, а он, Ян — ещё нет. «Какая мне разница, с кем там Индро кувыркался на сеновале, — с раздражением и внезапным гневом подумал Ян. — Да я, если захочу, могу хоть завтра оттрахать какую-нибудь девицу, и ничего мне не будет. Гануш, конечно, побушует, но он и так мной вечно недоволен — терять нечего!» По правде говоря, не то чтобы Яну хотелось каких-то любовных приключений. По крайней мере, не сейчас, когда он едва начал поправляться после ранения. Он глянул на руки Индро — крупные, крестьянские, с обветренной кожей и старыми рубцами — наверное, от ожогов в кузнице. Длинные пальцы с рельефными суставами венчали короткие ногти с тёмной каймой, а на тыльной стороне ладони брали начало тёмные волоски — чем выше к локтю, тем они росли гуще. Яну подумалось, что это-то в Индро не спрячешь, если даже принарядить в парчу и шелка — как нельзя из волка сделать дамскую собачку, повязав ленту на шею. «Пожалуй, что-то в этом есть, по-своему привлекательное, — решил Ян. — Наверняка Индро девки покоя не дают». Он бы и дальше так сидел, если бы не зов телесной нужды. Ян встал с постели и так тихо, как только мог, добрался до порога и скользнул в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь. К счастью, далеко идти не пришлось — в его состоянии, если бы Пиркштайн не имел нужника на каждом этаже, пришлось бы прибегнуть к горшку, что Ян терпеть не мог и избегал всеми силами. Когда он уже ковылял обратно, сперва услышал шаги и голоса, а затем и вовсе столкнулся с Радцигом прямо в коридоре. — Приветствую, пан Ян. Как ваше здоровье? — Радциг бросил взгляд на ногу, на которую Ян не опирался. — И вам здравия, пан Радциг. Благодарю, мне уже лучше. — Мне передали, что вы хотели со мной говорить? — Да… Но это подождёт до завтра. Сейчас вас Индржих дожидается с письмом от Бернарда. — Правда? — брови Радцига взлетели. — Что же, тогда я тут же приму его. Где он, говорите, меня ждёт? Ян запнулся, лихорадочно размышляя, как это выглядело со стороны — чужой холоп почему-то ошивается в комнате паныча. «Ох, да не всё ли равно», — раздражённо решил он и ответил: — Он у меня. Раз уж вас не было, Индржих решил, что мне тоже не помешает узнать о положении дел. Послание, впрочем, я не читал — возможно, Бернард передал в нём больше сведений. — Разумеется, вам полагается быть осведомлённым о ходе дел, — согласился Радциг. — Я буду ждать Индржиха в зале. На этом Ян поспешил к себе. Он открыл дверь и обнаружил, что Индро уже проснулся — наверняка от шума в коридоре. Всё ещё сонный, растерянный и немного напуганный, он стоял навытяжку рядом со стулом. — Пан, простите, я, кажется, задремал, — Индро развёл руками. — Сам не знаю, как… И долго ли… — Полно, Индро, не бери в голову. Я вышел ненадолго, ты уснул, пока ждал меня — это не преступление. А теперь ступай в зал, там тебя твой пан дожидается. — Спасибо! Ещё раз извините, пан, — Индро поклонился и поспешил прочь.

***

Когда Ян остался один, он сел на стул, всё ещё тёплый от жара чужого тела, и глубоко вздохнул. Этот день стал ещё одним испытанием, а ведь он даже не обедал. Обычно еду ему уже приносили к этому часу, в чём же дело сегодня? «Вот проклятье! Я ведь пуркграфа арестовал! Мало того, что весь замок гудит, что улей, так теперь у меня тут все дела встанут, это точно. Господи… Этому старому лису нужна замена, и срочно! Но кто?..» От вихря мыслей Ян едва не застонал, закрыв лицо руками. В дверь снова постучали — хотелось бы верить, что принесли обед. — Пан Птачек, это Мирослав, — юный голос дрожал от волнения. — Заходи. Мирослава Ян помнил — молодой парень всё время крутился возле пуркграфа, бегал с поручениями туда-сюда. Его взяли на службу недавно, может, месяцев пять назад или вроде того. Ян хмуро оглядел визитёра: жидковатые русые волосы были растрёпаны, лицо и особенно уши пунцовели как маки, а карие глаза казались припухшими. Домовые книги, о которых Ян спрашивал, оказались при Мирославе — высокая стопка толстых фолиантов, обернутых в хорошую кожу. Но кроме этого на плече висела сума с какими-то свитками. — Книги — на стол, — велел Ян. Мирослав подошёл медленно, словно на казнь, и пристроил стопку, куда было велено. А затем рухнул перед Яном на колени. «О Боже, надеюсь, он не будет молить меня о пощаде», — тоскливо подумал Ян. — Милостивый пан, накажите меня тоже, — произнес Мирослав, не поднимая головы. — Я виноват… Я знал о растрате и не сказал вам. «Вот это начало, — восхитился Ян. — Что же, даже интересно, что ещё он скажет!» — И когда ты узнал? — Почти сразу, как меня пан Богумил в услужение взял. Выходит, полгода почти. — Так, — Ян склонил голову набок. — И почему же ты не сообщил никому? — Милостивый пан, я сообщил. Просто… не вам. — Пану Ганушу, что ли? — Да что вы, пан, разве я бы осмелился! Я… поговорил с другими людьми в замке… Они меня на смех подняли, пан. — Это ещё почему? — Ян наклонился вперёд, заинтересованный сказанным. — В глаза мне смотри, раз уж решил каяться. Мирослав подчинился. И тут же, стоило ему встретить взгляд Яна, из больших карих глаз покатились слезы. — Сказали — хочешь тут работать, молчи. Если ляпнешь не то, тебе не поверят — пан Богумил ещё вашему батюшке служил, Царствие ему небесное, и все панове ему доверяют. Мол, высекут меня и прогонят… А если и поверят, и пан нового пуркграфа назначит — тот кучу народа выгонит и своих приведёт, так что всё равно мне здесь не удержаться. Ян потёр висок. От обилия новостей за сегодня начинала болеть голова. — И кому ты говорил о своих подозрениях? — Пан… Я не смею сказать… — Отвечай, раз уж начал! — Хорошо, милостивый пан! Начальнику стражи, стряпухе и казначею… Девчонке ещё, что стирает, Марийке… «Неприятно, но не удивительно. С воровством надо бороться, да только не могу же выгнать всех разом, — Ян тяжело вздохнул с этой мыслью. — Новых людей найти за день или два не выйдет, там более толковых. Придется обходиться пока теми, что есть». — Пургкраф об этом не узнал? Что ты про него говоришь? — Узнал, пан… — И? — Он пригрозил отправить меня в Сазаву обратно. Сказал, выгоню тебя и всем скажу, что ты у пана воровал и наговаривал на старших, тебя после такого разве что навоз кидать возьмут. А я… пан… Семья у меня, пять сестёр и мамка, отец в том году преставился, земля пухом… «Шантаж, угрозы и подкуп. Традиционные методы», — отметил про себя Ян. — Надо думать, он тебе ещё и грошей предложил? — Да, пан. Но я не взял. Страшно было, что вскроется. В это слабо верилось. Впрочем, вряд ли Ян мог бы это проверить. Словам самого Богумила веры мало, он мог и правда оговорить парня. — Допустим. Так и что же ты предлагаешь? — уточнил Ян. — Повесить тебя? — Если пан изволит, — Мирослав всхлипнул. Нижняя губы его дрожала, а слезы успели намочить ворот рубахи. — Я… только думал… что когда-нибудь это вскроется, и будет суд… поэтому потихоньку, чтобы пан Богумил не узнал, делал копии его писем, расписок и счетов. Не из книг… А расчеты, как он ваше, пан, добро перепродавал. — Вот как! И как же он это проворачивал? Неужто с купцами связался? — Нет-нет, пан, у него посредники были, развозили всё по окрестным деревням. Купцы не знали, что товары краденые. У меня все записано, — Мирослав снял с плеча и протянул Яну суму. «А парень-то не промах», — отметил Ян, мельком глянув на пару свитков со списками покупок, пометками пуркграфа и распоряжениями, кому и куда доставить ворованное добро. Такие знаки выстраивали совершенно иную картину для предстоящего суда, обозначая размах действа, и, кроме того, позволили бы найти и наказать подручных Богумила. Казнить всех подряд Ян, конечно, не собирался и не был уверен даже, что сможет решиться на повешение… Но кто знает, как всё обернется, может, делом займется Гануш, и тогда уже полетят головы. — Я надеюсь, ты понимаешь, насколько велика цена такого проступка, — сурово начал Ян. — Покрывать воровство — тоже преступление, даже если ты сам не брал грошей, в чём я не уверен, — он сделал паузу, позволив Мирославу прочувствовать момент как следует. Тот закрыл глаза и сжал руки на коленях. Ян продолжил: — Однако ты проявил мудрость, сохранив свидетельства о кражах и подручных, и недюжинную смелость, придя сюда с извинениями. Мог бы сбежать — вряд ли я бы заметил твое отсутствие. Скажи-ка мне, хорошо ли ты знаешь обустройство дел замка? — Не берусь судить, милостивый пан… Я очень старался… Пуркграф был доволен моей работой. Ян дотянулся до самой новой книги учёта, открыл наугад и заглянул, что там значилось. — Посмотрим… Сколько муки заказали в позапрошлом месяце? — Десять мешков, вельможный пан. — А масла? — Три бутылки льняного, пять — обычного. Ян приподнял брови, глянув сперва в книгу, потом на Мирослава. — Во сколько мне обычно подают обед? — Вскоре после полудня, пан, завтрак к Приме, а вечером вы в замке не ужинаете. — И почему не подали сегодня? — Ох, пан… Кухарка как узнала, что пуркграфа арестовали, за сердце схватилась. Так худо ей сделалось, пришлось за лекарем посылать! И пока мы суетились, поварёнок опрокинул в жаркое целую солонку… Я послал за едой в корчму, очень скоро должны доставить! «Значит, парень смог сообразить, что делать в непредвиденных обстоятельствах… Это неплохо», — не мог не отметить Ян. — Стоило бы если не повесить, так хоть высечь тебя в назидание… Но ты искупишь свою вину иначе. Будешь служить мне вдвойне честно, старательно и аккуратно, чем до того. Назначаю тебя на должность пуркграфа — временно, сроком в три месяца. Если проявишь себя, останешься при должности. В любой момент я могу прийти с проверкой, и уж поверь, смотреть буду очень внимательно! Если только увижу подлог в книгах, небрежность и лень, тебе угрозы Богумила Раем небесным покажутся. Мирослав округлил глаза и приоткрыл рот с выражением священного ужаса на лице. Ян уж было заволновался, не передавил ли и стоит ли уже кликнуть лекаря, как парень снова бросился ему в ноги, почти касаясь лбом пола. — Милостивый пан! Я клянусь Вам! Я обещаю, вы не пожалеете! — Ну, полно тебе, Мирослав, негоже пуркграфу так челом бить. Лучше делом займись: я был с проверкой во дворе, там бы порядок навести, и ещё надо строителей позвать, сарай переделать. — Я слышал, пан, как вы об этом говорили, — взволнованно выпалил Мирослав и зачастил: — И крышу поправить, и пол, кровать с замком, лампу забыть… Ян сдержал улыбку и сдержанно кивнул. — Раз ты уже все знаешь, ступай, у тебя много работы. И проследи, чтобы твой пан не остался голодным. Мирослав ушел, рассыпаясь в извинениях и благодарностях. А Ян остался один и решил, что до тех пор, пока не принесут обед, он и пальцем не пошевелит — рухнет в постель и побережётся наконец, как велел лекарь.